Отрывок 8 из Ивана.

"Пора..."-царь, даже не взглянувши

На стременного, что коня
К нему подвел, не обернувшись

К дворцу, в своих больших санях
Укрытых, сел. От всех отдельно.

Потер оконце из слюды.
Махнул:"Вперед". Басманов дельно

Распорядился. Будто льды
Со страшным грохотом и треском

Все сани, дрогнув, разошлись.
Под крик возниц и посвист резкий

К воротам проскользили вниз.

                             ***

Не повстречав в Москве отпора

Своим намереньям, в обед,
Войдя в Коломенское споро,

Весь поезд встал - дороги нет.

Окрест проезды и просеки

Водой залились от тепла.
По всей округе вскрылись реки,

Вернулись, будто, времена
Ветхозаветного потопа.

Таясь, в Коломенском сидел
Великий князь. Ругался, топал,

Молился, клял, терпел, радел.
Перед Всевышним. Две недели

Так продолжалось, до тех пор
Покуда не заледенели

Опять пути. Во весь опор
В Тайнинском ночь лишь отоспался,

Царь быстро к Троице добрался.

Там он молебен посетил,

Благословенье получил.

Царь в Александровском, в уныньи,

В конце дурного декабря
Путь завершил. Там укрепленья

Готовы были загодя.

Дворы и службы- все в ограде.

К реке отрыт подземный ход.
Тут можно было бы в осаду

Держать, по меньшей мере год.

                           *** 

Прошла неделя. Окопавшись

В Александровой слободе,
Убийц, погони не дождавшись,

Иван узнал: пошел в Москве
Тревожный слух, в Москве волненья,

Ведь уезжая замещенья
Как прежде царь не оставлял.

Никто теперь не управлял
Двором, приказами, столицей.

Никто не ведал суд, границы,
Разбой, налог, испомещенье

Служивых и бояр кормленье.

Посланец каждого сословья

К митрополиту шел, просил
О ходатайстве, чтоб простил

Всех государь и гнев сменил,
Вернулся на своих условьях.

Поняв, что кончилось терпенье

Народа. Сразу повеленье
Царь Поливанову дает,

И тот в Москву письмо везет.

К митрополиту и боярам,

Сидеть оставшимся в Кремле.
Ну, а народу - христианам,

Другую грамотку. В толпе
На рынки грамотку выводит

Михайлов, дьяк ее речет.
И вот уж слух в Москва проходит,

Что царь не гневен на народ.

И в том письме - боярам лихо,

Царь злые перечел дела.
Не называя имена,

Чины, от мала до велика:
"Растраты и злоумышленья.

Гнусь. Потакание врагам.
От них, бояр, в уничиженьи

Уехал царь, куда Бог дал!"

Хитер был, старый Поливанов.

Как куча хвороста Москва
Была в костер превращена.

Одной лишь искры не хватало,
Чтоб чернь, письмом возбуждена,

Вся на изменников восстала.

Охотнорядцами богат

Был завсегда престольный град.

                           ***

В деревне Слотине, застава,

За двадцать верст от слободы
Митрополита задержала

И с ним посланцев из Москвы.

Большой конвой к ним был приставлен,

Как будто к вражеским послам.
Под их надзором был доставлен

Митрополит и все, к вратам.

                                  ***

Под серым, беспросветным небом

Царевый сокол вкруг летал.
Его подкармливали хлебом,

А он, резвясь, ворон клевал,
Которых множество собралось

Окоченевших мертвецов
Терзать повешенных. Смеркалось.

И пристав постучал кольцом
Ворот. Ворота отворили.

Всех за дубовый тын пустили.

Епископов, митрополита,

Бояр, купцов, архимандритов,
Как будто в каждом крылся тать,

Велели тотчас обыскать.

Ножей и сабель все лишились,

А, заодно и кошелей
С деньгой: «Что если, кто решиться

Из них наладить кистеней?"-

Так разъяснил с ухмылкой пристав.

Гуртом, как будто на убой,
Под лай собак, издевки, присвист

Боярских детушек, их строй,
Послы в просторный двор вошли,

И там царя они нашли.

                                        ***

Среди двора шесты стояли.

На шестах куклы из тряпья.
Вокруг низ всадники скакали,

Те куклы саблями разя.

Тут был Басманов и Вокшерин,

Черкасский, Бельский, Бекбулат.
Разгорячась рубили шеи.

Оскалясь. Зло свистел булат.

В клубах морозного дыханья,

На жеребце, под стук копыт
Иван оставил без вниманья,

Что во дворе митрополит.

Кресты, иконы и хоругви.

Как будто в Спас иль Крестный Ход.
Смиренно сложенные руки.

В любой готовы оборот.

Вот Бекбулат остановился.

Другие, усмирив коней.
И только царь еще носился,

Маша клинком, едва людей
Смиренно ждущих не сшибая.

Но, наконец, и он остыл.
Встал. Саблю в ножны поместил.

Отбросил повод стременным.

Сквозь зубы выцедил, слезая:

"Ну, что, нашли себе царя-то,
Чтоб он отребьем управлял?"

Царь был как поднятый из ада.
Не всякий бы царя узнал.

Он потерял почти весь волос
Из бороды, из головы.

Глухим, надтреснутым стал голос
Вокруг глаз черные круги.

Но он стоял неколебимый,
И не тряслась его рука.

Подвижный. Взгляд неустрашимый.
И мысль, быстрее языка...

Митрополит, лицом не дрогнул,

Для поцелуя протянул
Сухую руку. Царь нарочно

Её губами промахнул:

«Благослови». «Благословляю…». –

Чуть слышно рек митрополит-
«Проводишь в дом, или оставляешь

Нас на морозе?». Царь стоит
И молвит: - «В срубе смрадно, душно.

Там ныне каждый угорит.
От игрища остынуть нужно.

Ты тут мне дело говори».

Митрополит бледнел и медлил.

Посланцы прятались за ним.
Царем закон нарушен древний:

Иван их в дом не допустил.

Митрополит сказал со вздохом:

«Урок ты дал нам всем. Все плохо.
Придумал бросить трон и царство.

Все в запустенье. Чернь бурлит.
Татар извечное коварство.

Безвластье гибелью грозит.

Ведь знаешь, ни один боярин

Не волен царством управлять.
И мы пришли со всех окраин

Тебя о благе умолять:

Во имя Господа вернуться!

И всем владеть, как сам решишь.
Ты этим дело, все клянутся,

богоугодное свершишь»-

Тут Афанасий обернулся.

Все закивали, торопясь.
В ответ им криво улыбнулся,

Недобро, зло, Великий Князь.

Царю на плечи князь Черкасский

Уголью бурку возложил,
А Бельский, что не догадался,

С досады губы прикусил...