"Уважают!"

Все стройки в городе начинаются со слома. Наша  исключения не составляла. Прежде чем строить свою девятиэтажку, необходимо было переселить в новые квартиры жителей всех предназначенных к сносу домов. Большей частью это было старое ветхое жилье, которое, тем не менее, обитатели оставляли с сожалением, а иногда даже со скандалом. Да что говорить о людях?! Семейство скворцов, которое вроде бы должно было уже улететь, и то не торопилось, будто предчувствуя, что по весне оно уже не найдет ни сада, белым облаком опустившегося на землю, ни свою, поколениями обжитую, скворечню. Даже крапива у провисшей на ржавых петлях калитки, крапива, которой  отец семейства мог погрозить, а то в сердцах и отходить набедокурившего мальца, казалось, простила пацанам все их безуспешные попытки извести ее на все времена...

Среди этой ветхости и уже заброшенности аккуратным исключением красовался обшитый вагонкой голубой домик с резными подзорами и наличниками, хозяину которого завод не только дал квартиру, но и помог переехать.

Уже был отрыт котлован, уложены подушки и блоки, и подкрановые прошли прямо по огороду так, что сам домик оказался в рабочей зоне крана.

Как-то я увидел и хозяина этого домика. Стояла глубокая осень, год был «не яблочный»,  огороды хозяева убрали, оставив до заморозков только зелено-голубые кочаны капусты.

Седой старик в поношенном офицерском кителе со стоячим воротником, опираясь на самодельный костыль, с трудом обходил свои оставленные владения. Хозяйский глаз Алексея Васильевича (так звали хозяина) сразу заметил непорядок.

Ну хорошо, отгородили стройку бетонной стеной, пацаны реже забегать будут, так ведь не подумали, и весь переулок перегородили. И кто–то, верно опаздывая на работу, недолго думая, выломал пару досок в заборе и, обходя новостройку, уже протоптал по его огороду тропку. Капусту, впрочем, не тронул, свой, видно, заводской.

Алексей Васильевич пришел-приковылял к нам, попросил топор и пилу.

Смотреть, как он работает, было больно. Каждый раз, прежде чем отпилить доску или забить гвоздь, нужно было устойчиво утвердиться на земле с помощью костыля прижатого локтем к боку. Этой же рукой приходилось удерживать и саму доску и гвоздь. Что было совсем неудобно, зато правая рука с инструментом была свободна. Управлялся он и пилой, и топором сноровисто, и даже ловко, хотя стоило это ему неимоверных сил.  Кто-то из наших не выдержал, встал с поддонов: «А чего, пойду, помогу, раствора все равно нет… »

Через полчаса забор стоял.

На следующее утро Алексей Васильевич опять пришел, на этот раз со своим топором и ножовкой. Он недоверчиво оглядел забор, проковылял вокруг домика. Удивленно покачал головой: «Уважают!», зашел на стройку, перекурил с ребятами, несколько раз повторив, как бы про себя: «Уважают!».

С того дня Алексей Васильевич почти каждое утро обходил со своим инструментом свои «оставленные позиции». Не найдя инструменту применения, бормотал что-то вроде: «Уважают!» и шел к нам «на перекур».

Я не видел, чтобы он хотя бы раз зашел в свой домик.

И в тот раз Алексей Васильевич снял тяжелый замок с входной двери, долго стоял на пороге, раздумывая. Но в дом так и не вошел. Он будто боялся, войдя, столкнуться в темноте (ставни-то забиты!) с самим собой, пусть и изувеченным войной, но молодым, крепким, тем самым с кем не побоялась связать свою судьбу такая же молодая крепкая красавица, прождавшая его всю долгую войну. Он словно боялся увидеть отраженные в оконном стекле свои глаза, глаза того двадцатитрехлетнего солдата. Увидеть в них, если и не презрение, то упрек. Он прощался со своим домом, как прощался бы со старой преданной собакой, заглянув в глаза которой, передать ее в руки санитара уже невозможно.

С каким трудом он строил этот дом, придя с войны инвалидом. По бревнышку собрал сруб. Друзья помогли. Где сейчас эти друзья? Те, кто действительно воевал, убрались вслед за теми, кто не вернулся. От ран, или просто не могли приспособиться к новой жизни. Да и он на протезе вряд ли проковылял столько, если бы не она, его Настенька. Сколько времени пролетело! Вон, яблони какие вымахали! Что не сук - то сорт. И только коричневка стоит одиноко. Никакого привоя к себе больше дерево не приняло. Совсем, как они с Настенькой. Только кто подвой, кто привой, поди, разбери…

Переезжали, Настенька каждую яблоньку слезами полила. Обещали оставить. Может, и оставят. Только и другим где-то жить нужно.

Ну, а им с Настенькой, много ли им теперь надо?

Вот дали двухкомнатную, с лоджией. Уважают. Правда, высоковато, на седьмом этаже. Шиповник внизу посадили, а его и не разглядеть сверху. Да и у Настеньки голова на лоджии кружится. Стеклить надо. Говорят, поможет. А вообще вода, газ, все нормально, лифт уже работает. И вещи помогли перевезти. Уважают…

Уважают!

Старик не заметил, или просто не хотел замечать, что тропка, пересекающая его огород, стала много шире и утоптанней. Ведь забор к его приходу всегда стоял целый и несокрушимый.

 

Только позже, когда Алексей Васильевич уже ушел догонять своих однополчан и друзей, я понял, почему в его: «Уважают!» мне всегда слышалась не только гордость, но и досада.