Глава 2.
ТЕСТ НА «СЧАСТЛИВОСТЬ»
…Ну, вот и город кончился.
Опять шоссе гудящее
с машинами транзитными
встречает мужиков.
Пора и пообедать бы —
пол дня смотрели бедные,
как пьют-едят все прочие,
а у самих во рту —
ни маковой росиночки,
ни луковой травиночки
не побывало до сих пор,
хотя нутро у всех
горит после вчерашнего
ночного (с водкой) ужина…
Идут. Глядят — присесть бы где?..
Вдруг видят впереди —
стоит возле обочины,
ссутулившись, сгорбатившись,
артист Жабецкий, комик тот,
что давеча собой
смешил толпу на ярмарке,
смеясь над Русью нищею.
Теперь же, весь зарёванный,
в слюне, слезах, соплях,
икая и рыдая, он
так излагает путникам
трагедию свою:
«Мол, только-только выехал
из города на трассу я,
как три мента молоденьких
возникли на пути.
Стоят и машут жезлами.
Тут как не остановишься?
Хотя супруга Сара мне, —
кивнул он на жену, —
велела мимо следовать,
не понижая скорости…
Послушал бы, дурак,
так не стоял бы здесь теперь
обобранный бандитами!
Поскольку не милиция
на деле то была,
а чистые грабители,
одетые в инспекторов —
забрали джип мой новенький,
сто тысяч баксов стоивший,
по заду Сару шлёпнули
и дали в морду мне…
Плюс ко всему, осталась там
барсетка на сидении,
а в ней — за выступление…
шесть тысяч… гонорар…» —
и, на плечо жены упав,
зашмыгал носом, бедненький.
Ну, где уж тут о счастье с ним
беседы затевать?
Степан вздохнул с досадою,
поскрёб затылок пальцами,
потом махнул рукой — и в лес
по тропке повернул…
Почёсывая темечко,
прошли опушку страннички,
нашли поляну светлую
подальше от болот, —
чтобы поменьше сырости
им под собою чувствовать,
и ни комар, ни гнус какой
собой не донимал.
Скатили в кучу брёвнышки
(то бишь — стволы упавшие
деревьев, откачавшихся
свой деревянный век),
на них в кружок уселись все,
заветную коробочку
в почётный центр поставили:
«Попотчуй-ка, мол, нас!»
И в тот же миг легла к ногам
их скатерть самобраная,
явив закуски сочные
и суп из осетра.
Тут было пиво «Клинское»,
литровка водки «Гжелочка»,
кусок сальца хохлацкого,
колбаска трёх сортов
и прочие — горячие
иль только-только с грядочки,
иль год назад копчёные
иного рода вкусности,
которые давно
забыли мужики уже,
едва на свои пенсии
да на калымы редкие
себе-то позволявшие
в киосках покупать —
буханку хлеба чёрную
да колбасу варёную…
(И то — не каждый день.)
Поели супу странники.
По рюмке водке выпили.
Колбаской подкрепилися.
Отведали пивка.
Лесных пичуг послушали…
И тут Семён Семёнович
(а он в райкоме партии
когда-то восседал!)
выносит предложение
друзьям на обсуждение,
такое говоря:
«Я думаю, что нам сейчас
дана возможность славная
наш спор досрочно выяснить
и истину постичь.
Ведь тут народу — уймища!
И если слух распустим мы,
что, мол, стаканчик водочки
тут наливают каждому,
кто может доказать,
что он себя счастливчиком
считает не по глупости, —
то к нам наверняка придут
все те, кто понял жизнь и труд,
и нам ответы принесут,
наш разрешая спор…»
Слова Семён Семёныча
пришлись по нраву странникам
(уже давно охота всем
закончить долгий путь),
пошли опять в райцентр они,
свернули в парк у ярмарки,
под липою широкою
коробочку свою
поставили волшебную.
«Попотчуй-ка нас, милая!» —
к ней обратились с просьбою
(чтоб появилась водочка
для тех, кто к ним придёт).
Роман за караульного
остался возле скатерти,
а прочие по ярмарке
мгновенно разбрелись —
искать в толпе счастливого:
уж очень захотелось им
скорей попасть домой…
…Ходил солдат по ярмарке
в пятнистой камуфляжечке,
и кликом: «Кому фляжечки?» —
народ к себе сзывал.
И плоские баклажечки
из нержавейки, с пробочкой,
он мужикам под водочку
(удобно для рыбалочки!)
поштучно продавал.
Не много наторговывал,
но, вроде, как при деле всё ж,
ведь мужику здоровому
так важно знать, что он
не дармоедом значится,
а числится добытчиком,
кормильцем для семьи…
Пришёл под липу первым он,
окинул взглядом странников
и, в центр круга выступив:
«Я счастлив!» — говорит.
«Ну, открывай, служивенький, —
кивают наши спорщики, —
в чём счастьице солдатское?
Коли такое есть…»
«А как же мне несчастным-то
себя назвать осмелиться?
Прошёл войну афганскую
я цел и невредим!
Вокруг меня — как стали круг.
Друзей повыбило вокруг.
(О, сколько их легло!..)
Кто в битве пал, кто в плен попал
(а в плен попал — считай, пропал,
уж лучше пал бы друг!..)
Два года был я на войне,
и — ни царапинки на мне,
как будто я — в броне!..
Когда же дембельнулся я —
тогда на шахту местную,
забойщиком устроился
и уголь добывал.
Взорвался раз там газ метан,
друзей по лаве разметав,
раз затопило штрек водой,
а я опять — живой!..
(Потом — закрыли шахту ту,
сказав, что обанкротилась,
и я — в контрактники пошёл,
чтобы семью кормить.)
Уже три раза был в Чечне,
но не сгорел в её огне,
вокруг меня как косит всех,
а я опять — живой!..»
«На! выпивай служивенький!
С тобой и спорить нечего:
тут счастье налицо!..
А кто ещё готов открыть
нам кладь души заветную?
Кому живётся счастливо
сегодня на Руси?..»
«Меня спроси!» — послышалось
в толпе, под липу стёкшейся.
И в круг мужчина сделал шаг
(видать, интеллигент:
под шеей галстук свесился
не самой первой свежести,
шляпчонка малость мятая
сидит на голове).
«Учитель я. В гимназии
преподаю историю,
ребят самосознанию
народному учу!
Такая радость видеть мне
их лица просвещённые,
когда про дело Рюрика
веду я свой рассказ
или читаю лекцию
по письмам князя Курбского,
про подвиг Солженицына
рассказываю им.
«Должны познать всю правду вы!» —
я говорю учащимся,
и раскрываю тайны им
про Грозного царя
(что извращенством тешился),
про Николашку слабого
(внимавшего Распутину),
про сифилис Ульянова
(он сам о том писал).
Про душегуба Берию,
преступную Компартию,
про нищету колхозников
и сталинский ГУЛАГ….
Забыв свою историю,
народы превращаются
в Иванов, отказавшихся
от кровного родства.
А я иду по улице
из школы поздно вечером
и счастьем сердце полнится
за прожитый мной день:
не зря дышал я воздухом,
не зря слова разбрасывал —
вложил я в души знания
своим ученикам…»
«И сколько лет ты трудишься,
уча детей истории?» —
спросили братья Трубины,
Тарас и Святослав.
«И много ли детей с тех пор
шагнуло в жизнь, как в плаванье,
осколки писем Курбского
в своей душе неся?» —
добавил, сев под липою,
вопрос ему Степан.
«И кем те дети сделались,
простившись с милой школою,
достиг ли в жизни кто-нибудь
из них каких вершин?» —
спросил Роман вослед ему,
тем довершив опрос.
«Я сорок лет работаю, —
сказал учитель с гордостью. —
Три тысячи учащихся
прошло через мой класс.
Петров сегодня в Лондоне,
в гражданской авиации
работает диспетчером —
купил машину, дом.
Никифоров во Франции,
в строительной компании
ведущим архитектором
считается давно.
Семёнова в Италии —
звезда в модельном бизнесе!
Миронова в Испании —
та тоже топ-модель.
Коттеджи у обеих есть
на побережье солнечном,
машины, яхты, скутеры…
Девчонки — при деньгах!
А Сидоров — в Америке,
десятый год командует
морскими пехотинцами
(в полковниках уже!).
А друг его Елабугин —
оркестром симфоническим
в Канзасе дирижирует
(во фраке каждый день!).
А Кузнецов — тот в Бельгии,
боксёр в тяжёлом весе он,
и в пятницу ближайшую
встречается с Кличко.
А Соловьёв — художником
осел сегодня в Мюнхене,
успешно выставляется
(уж продал сто картин!).
А Дергачёв…»
«…Довольно друг! —
сказал Семён Семёнович
(а он в райкоме партии
когда-то восседал!). —
Ты по каким учебникам
учил детей истории?
Небось, по книжкам Сороса
уроки проводил?
Вместо любви к Отечеству
ты их учил — предательству.
Все убежали с Родины,
как прежде Курбский твой!
Их дети — это в будущем
солдаты армий натовских,
враги народа русского…
Ступай-ка вон ты с глаз!» —
и он махнул рукой: пошёл,
не заслужил ты посошок,
исчезни сей же час.
Тем часом в круг под липою
сходились люди новые,
толпа в тени под деревом
всё ширилась, росла.
И вот пред очи странников,
раздвинув ряд собравшихся,
косясь на скатерть с водочкой,
ещё один шагнул.
«Хотите знать, чем счастлив я? —
спросил он риторически. —
Всё очень просто, граждане,
поскольку я — таксист.
Везу порой усталого
или чуток поддавшего,
иль просто говорливого
домой я ездока —
и он мне, как священнику,
явившись в храм на исповедь,
всю радость и все горести
поведает в пути.
Доехав к дому нужному,
друг другу мы — не чуждые,
но родственники близкие,
считай, теперь навек.
Так каждый день растёт моя
здесь пассажирская семья,
и зарабатываю я
баранкою своей
не только деньги, но — друзей.
Вот счастье в чём, друзья!»
«А кто ты по профессии? —
дослушав речь таксистскую,
спросил Олег счастливого,
бутылку в руки взяв. —
Всю жизнь ты был водителем
или работал ранее
в иной какой-то отрасли?
Мне странно, что тебе
не надоели до сих пор
те речи ежедневные
про чьих-то жён, детей чужих,
котов чужих, собак.
Тут от своих проблем куда
не знаешь лучше спрятаться…
Я б уши ватою заткнул,
проездив год иль два!»
«Не знаю, может быть, спустя
ещё лет пять иль более
и мне наскучит этот труд,
и слушать надоест
про чью-то жизнь счастливую
иль про любовь несчастную,
но я судьбу таксистскую
примерил год назад —
после того, как кафедру
по микробиологии,
которой я заведовал,
пришёл приказ закрыть.
Куда идти профессору?
Где место теоретику
найти в стихии рыночной?..
Поехал челноком
я в Польшу за товарами
(я прежде там бывал
с докладами научными
на трёх всемирных форумах…).
У зятя занял в долг
я долларов две тысячи,
чтоб накупить кроссовок там
и здесь перепродать.
Но на вокзале в Кракове,
средь бела дня, по-наглому,
под взглядом у полиции
напали на меня —
обчистили, ограбили,
забрали мои доллары
(спасибо, что заранее
я взял назад билет!..)
Туда, сюда потыкался,
вернувшись вновь на Родину —
нет даже малой должности
в столице для меня!
Махнул сюда, в провинцию,
тут у сестры домишко есть,
вожу народ по городу
и тем кормлю семью».
«И ты со всей серьёзностью
нас убеждаешь истово,
что, сев за руль, ты истинно
изведал счастья вкус? —
себя по ляжке хлопнувши,
вскричал Иван, разгневавшись. —
А всё, что было ранее:
пять сладких лет студенческих,
диплом, приход в НИИ,
защита диссертации,
научные открытия,
авторитет, почёт —
всё было лишь прелюдией
к тому, чтобы в провинции
возить народ по городу
на старом «Москвиче»?
Уйди скорей из круга ты
и не морочь нам голову,
такому счастью имя есть —
крушение судьбы…»
Взглянув с тоской на водочку,
исчез таксист за спинами,
а на поляну вслед ему
вдруг вышел старичок.
Весёлый, с бородёнкою
седой, но аккуратною.
Глаза сверкают молодо.
(Ну, точно, бес в ребро!..)
Шагнул и улыбается.
«Вы тут счастливых ищете?
Ну, так знакомьтесь — вот он я,
счастливый без вранья.
Всю жизнь работал слесарем,
крутил железки всякие,
подшипники, редукторы,
конвейеры чинил.
О счастье и не думал я!
Из года в год работая,
женился, тройню девочек
родила мне жена.
В две смены стал горбатиться,
чтоб вырастить и выучить
моих красоток миленьких…
(Все замужем давно!)
А там — пришла и пенсия,
настали дни свободные,
сижу я со старухою —
в квартире тишина,
и стали мне в сознание
стучаться рифмы всякие,
«сирень» — «мигрень», «любовь» — «морковь»,
а то: «она» — «луна».
И с той поры — поверите? —
стихи пошли составами,
словно всю жизнь до этого
лишь ждали, чтобы я
скорей ушёл на пенсию,
освободив себя
от бытового, мелкого,
ненужного, тяжёлого…
И вот теперь душа моя
раскрыла суть свою,
найдя в себе потенцию
для творчества, духовности,
открыв в себе возможности
парить в иных мирах.
Ведь большинство из нас живёт,
не мысля и не ведая
о том, зачем нас в мир Господь
призвал из пустоты.
Иные — так и прочь уйдут,
убеждены, что тяжкий труд
и есть тот самый главный смысл,
что нам суждён навек.
А ведь Господь хотел, чтоб мы,
явившись в свет из вечной тьмы,
раскрыли в душах образ тот,
что Он в нас всех вложил…»
«…А вот скажи, почтеннейший,
легко ли тебе пишется,
легко ли сочиняется,
когда однажды вдруг
тебе задержат пенсию?
Неделя за неделею
проходят, умножаются,
пора платить за газ, за свет,
а денег нет и нет?..» —
в тени под липой мощною
Иван гремучим голосом
поэта вопросил.
И тот поскрёб затылочек,
помялся от неловкости,
и вымолвил в смущении:
«Увы, друзья мои!
Коль в доме ни копеечки,
тогда стихи кончаются
и рифмы истончаются,
мелеют, как ручьи, —
ведь, не покушав семечек,
молчат и соловьи!»
«Ну, так иди, старик, домой.
Пиши стихи — и Бог с тобой!
Ты прав во многом из того,
о чём тут говорил.
Но нам задачу разрешить
иную надобно сейчас,
сполна счастливый человек
интересует нас.
Такой, чьё счастье не вспугнёт
ни новый путч и ни дефолт,
и ни Норд-Ост, и ни Беслан…»
«А ну-ка, что здесь за шалман?!» —
вдруг голос прозвучал.
И расступились все вокруг,
открыв тропу широкую,
и, по тропе той следуя,
шагнул в широкий круг
высокий милиционер,
и в странников нацелился
его двуствольный взгляд.
«Здесь что за представление?
Иль может — преступление?!
Кто разрешил спиртное вам
в культурном месте пить?
Платите штраф немедленно
иль отведу в участок всех,
конфисковав, как принято,
вещдоки со стола!»
Тут страннички заёрзали,
занервничали, бедные —
ведь документ с собою-то
прихвачен не у всех!
Как объяснить милиции,
куда они направились,
и на какие денежки
устроили тут пир?..
«Ты, капитан, напрасно так, —
Роман сказал почтительно. —
Ведь мы не пьянство буйное
решили учинить.
Мы угощаем жителей
по случаю Дня города.
Коль это нарушение —
ты водку конфискуй,
а мы своей дорогою
пойдём, куда нам надобно.
Уж ярмарка осмотрена,
и нам домой пора…»
Прибрав тайком коробочку,
пошли из парка странники,
а водку и закуску к ней
оставили, как есть,
на скатерти под липою —
чтобы с собой в милицию
то было капитану всё
сподручней унести.
«Видали, други милые?
Момент — и скатерть с водкою,
как премию квартальную,
бери себе, сворачивай,
машину останавливай
и к дому увози.
Уж вот кому поистине
всегда живётся весело,
всегда живётся празднично
и сыто на Руси!..»
Так говорили странники
ногами быстро топая
по тротуарам сереньким
к гудящему шоссе.
Друзья, считай, к околице,
уже почти приблизились,
когда, светя мигалкою,
вдруг встала на пути
машина милицейская,
и капитан (что в парке был)
шагнул навстречу странникам,
им выкрикнув: «Стоять!»
(Забрав еду под липою,
он долго мыслью мучился —
откуда у бродяг взялось
такое вот добро?
Наверно, деньги есть у них —
кого-нибудь ограбили,
иль, может, заработали
на стройке где-нибудь?..
Какая, впрочем, разница
для чина милицейского,
каким путём достался вам
излишний капитал —
его задача: взять его,
забрать его, изъять его,
чтоб он карманы нищие
собою не порвал!)
Вот с этой установкою
их и догнал на «газике»
у выхода из города
знакомый капитан.
«Стоять!» — он молвил строго им
и сделал шаг решительный…
(Но больше — ничего уже
проделать не успел.)
Из-за угла на скорости
вдруг мотоцикл вылетел
и, пролетая мимо них,
сидевший зам рулём
три раза метко выстрелил
в грудь капитану, в голову,
тот и не понял ничего —
упал на землю мёртв…
Вмиг побледнели странники!
Ну, надо ж — угораздило
в такую кашу вляпаться:
попробуй, докажи,
что ты ни в чём не виноват!
Начнут по следствиям таскать,
начнут по камерам томить —
невзвидишь белый свет…
Увидев, что они одни —
в машине пусто и вокруг —
свернули странники в кусты
и чуть ли не бегом
в спасительный рванули лес,
взывая к помощи небес —
пусть лучше леший, лучше бес,
но пусть — не КПЗ[1].
Бежали долго странники…
Устали, взмокли, бедные.
В траву лесную рухнули —
и так там до утра
лежали, как убитые,
забыв и про коробочку,
и про еду бесплатную…
Но встал Иван: «Пора!
Уж новый день затеплился —
вон солнце, как бурёнушка,
на пастбище небесное
выходит со двора.
Нас ждёт дорога дальняя.
Не кончена игра…»
[1] — Камера предварительного заключения (Н. П.)
Комментарии