Глава 3.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПУТИ
…Проснувшись, встали странники
и, позабыв о завтраке,
вчерашнее припомнив всё,
рванули напрямик
через густые заросли
подалее от города,
а то — избави, Господи! —
и дело тут пришьют.
Пол дня шагали дебрями,
не ев, не пив ни капельки,
пока к шоссе гудящему
опять не прибрели.
Тут малость покумекали,
чуток опять поспорили,
решая, как им дальше быть,
куда направить путь.
Как ни хотелось спорщикам
послать к чертям иль далее
свою затею глупую
найти ответ на спор,
кому живётся весело
в России пореформенной,
решили всё ж закончить свой
они эксперимент.
«Но будет нам полезнее, —
сказал Семён Семёнович
(а он в райкоме партии
когда-то восседал), —
когда быстрей от города
мы уберёмся этого,
чтоб часом не навесили
на нас убийство то».
И, выйдя на обочину,
голосовали странники
рукою, к небу вскинутой,
прося притормозить
автомобили мчащие…
Не многие откликнулись.
Но через час — последнего
увёз в себе КАМАЗ…
…К обеду, как условлено,
сошлись все вместе сызнова
у городка Разрухинска,
проехав 100 км.
Нашли в леске поляночку,
перекусили скромненько —
совсем не тронув водочку,
а выпив лишь пивка.
Потом пошли по улочкам,
здороваясь со встречными,
то с тем, то с тем беседуя
о жизни, о судьбе…
Идя одною улицей,
услышали стенания,
что за забором каменным
звучали на весь двор.
Там чудо-замок высился
с балконами и нимфами,
стояли за воротами
«Land Rover» и «SAAB».
«Какое горе, милые,
стряслось в дому богатом том, —
спросили братья Трубины,
прохожих повстречав. —
В таком дворце трёхъярусном
должно с избытком счастья быть,
и, словно дети барские,
там в шоколаде все…»
«Всё так и есть, родимые, —
им отвечали встречные, —
тут Мишки Хуторковского
родители живут,
не зная чувства голода,
не зная чувства холода,
диктуя всему городу
политику свою…
А началось всё с малого,
когда — ещё при Ельцине —
сын Хуторковских, Мишка-то,
все ваучеры здесь
скупил у нас задёшево,
потом ещё по области,
не зная сна и отдыха,
дней десять колесил
и их скупил три вороха
у деревенских жителей.
Ну, кто тогда в бумажках тех
какой-то видел прок?
А он собрал их тысячи,
вложив копейки сущие,
и поменял на акции
компаний нефтяных.
Так в олигархи выбился
за два счастливых месяца
наш Хуторковский Мишка-то —
о нём в журнале «Форбс»
была статья написана,
что двадцать миллиардов, мол,
американских долларов
теперь его доход!..»
«Но отчего же плач стоит
в дому его родителей? —
опять с недоумением
изрёк вопрос Тарас. —
Быть может, поцарапал кто
блестящий бок «Land Rovera»?
Или коту любимому
на лапу наступил?..»
«Всё много хуже, странники, —
ответили с улыбкою
ему на то прохожие. —
Тут дело не в коте.
Как доказало следствие,
контора Хуторковского
налоги миллиардные
таила от казны!
А чтоб за махинации
за те его не трогали —
лез Михаил в политику,
пытаясь подкупить
всех депутатов-думовцев
с Советом Федерации...
За то — попал в Бутырку он
и ждёт теперь суда».
«Ну, что ж! Бог шельму метит всё ж! —
вздохнули братья Трубины. —
Сегодня — в олигархах ты,
а завтра — станешь зэк,
если пути нечестные
себе к богатству выберешь.
А потому — будь бедный ты,
но честный человек!..»
…И снова — путь-дороженька
легла под ноги странникам,
давно бы обувь ветхая
разлезлась на клочки,
когда б коробка чудная,
пришельцами им данная,
не выдавала новые
для странствий башмаки.
Надев кроссовки лёгкие,
идут они обочиной,
вокруг — деревни русские
печальные стоят,
посёлки безголосые
с закрытыми заводами,
колхозы разорённые,
пустые городки.
Держава ль это Русская
иль туша прокажённая?
Вокруг — приметы гибели,
уныние и тлен.
Нигде ни смеха звонкого,
ни песни у околицы,
ни игрища весёлого,
ни криков детворы.
Где девушки игривые?
Где парни говорливые?
Где шестиструнки верные,
бренчащие в ночи?..
Идут, шагают странники.
Темнеет ночь над трассою.
Пора опять поляну им
для отдыха искать…
Вдруг слышат — смех девчоночий,
вдруг видят — точки светятся
малиново раскуренных
во мраке сигарет.
Подходят ближе путники…
И впрямь — толпа девчоночек!
Да все такие яркие,
похлеще суперзвёзд:
белеют ноги длинные,
алеют губы красные,
глаза у всех накрашены,
открыты декольте…
«Привет вам всем, красавицы! —
Олег погромче выкрикнул. —
Здесь что? Кино снимается?
Какой-то сериал?
Но что-то режиссёра я
не вижу с оператором.
И как вас в ночь родители
отправили одних?..»
«Ты, дядя, видно, слеп совсем
или деревня полная! —
захохотали девушки,
услышав те слова. —
Путаны мы дорожные
и здесь всю ночь работаем:
шофёрам дарим ласки мы,
себе — доход в семью».
«Так вы здесь все… торгуете
собою в целях прибыли?..»
«Ну что за проницательность! —
опять смешок в ответ. —
Найди в кармане денежку,
и сам получишь порцию
любви и наслаждения…
Желаешь или нет?..»
«Спаси вас Бог!» — в смущении
Олег за спины спрятался
широких братьев Трубиных
(те были ближе всех).
«Ужель другого дела вы
не отыскали, милые? —
спросил Семён Семёнович,
к путанам подходя. —
Вы умницы, красавицы,
ужель вам это нравится —
под шоферню немытую
ложиться что ни ночь?»
«А ты налей нам водочки,
и мы тебе поведаем,
насколько эти радости
нам вмочь или невмочь…»
Ну, слава Богу, с водочкой
проблемы нет у странников!
Сошли с асфальта в сторону,
костёрчик развели.
Заветную коробочку
тайком из сумки вынули:
«Попотчуй-ка ты странников!
Да сладких вин пошли
для гостий неожиданных…»
И, как по волшебству —
упала скатерть белая
под ноги их, в траву.
И встали на той скатерти
вина бутылки в ряд,
легли конфеты сладкие,
печенье, виноград…
«Прошу!» — Семён Семёнович
открыл вина шипучего,
высоко пробки прянули —
и пали в декольте!
Девчонки захихикали,
винца и водки выпили,
отведали закусочек…
«Ну что же, я начну, —
припомнив обещание,
одна Семён Семёнычу,
бокал отставив в сторону,
адресовала взор. —
Лет двадцать или более
тому назад, наверное
(так говорят родители —
нас не было тогда!),
здесь были сёла людные,
колхозы богатейшие,
посёлки населённые
счастливыми людьми.
В садах качались яблони,
поля густели колосом,
в ДК играла музыка,
в лугах паслись стада.
В посёлках были фабрики,
зарплату регулярную
все получали вовремя.
Учиться в города —
кто в институт, кто в техникум,
окончив школу, ехали,
назад — специалистами
стекались все потом.
Женились, свадьбы шумные
справляли всей деревнею.
Детей рожали. Думали —
так будет всё и впредь…
Но вот — промчалось двадцать лет.
Работы нет, зарплаты нет.
(Жизнь такова, что белый свет
не мил уж никому!..)
Колхозы все распущены,
давно закрыты фабрики,
природа вся отравлена
(могильники вокруг).
Попьёшь воды — отравишься,
съешь яблоко — подавишься,
корову в поле выведешь —
она не ест травы.
Достигнув возраста невест,
мы уезжать из этих мест
пытались в город, но и там
не улыбнулось счастье нам —
как куры на насест,
едва лишь вечер, спать спешат,
так вскоре каждая из нас
обратно ехала домой…
Когда б ещё — одна!
А то ведь там нас, сельских дур,
за километр распознав,
чуть не с вокзала — и в постель
втащили ловкачи.
Слова: «люблю», «навек», «женюсь» —
и по сей день в ушах звучат.
Но вместо счастья и мужей —
лишь дети на печи.
Чем их кормить — неведомо,
во что одеть — незнаемо,
работы нет, зарплаты нет,
и где найти ответ
на то, как жить, растя дитя
и честь последнюю блюдя?..
Налей-ка мне, сосед!» —
хватив стакан перцовочки,
девчонка закручинилась,
на грудь головку свесила,
и трёт глаза платком.
Её подружка выпила,
руками бюст поддёрнула
(так, что аж кофта треснула!)
и молвила во тьму:
«Когда бы не презренная
древнейшая профессия,
уже давно бы вымерла
округа вся как есть!
Мы станем вдоль обочины —
шофёрам ласки хочется —
они нам платят денежки,
и тем спасают нас:
и старикам достанется,
и на детей останется
того, что заработает
любая здесь за час…»
Молчали наши странники,
не шла им в горло водочка,
зато их гостьи шалые
насели на питьё —
глотали водку горькую,
вливали в рот шампанское,
откупорили красное
креплёное вино,
опять тянулись к водочке,
хмелея всей компанией,
запели песню пьяную
и повалились спать.
Собрали наши странники
конфеты шоколадные,
сложили девкам в сумочки —
пусть отнесут домой
детишкам в угощение,
гостинчик, так сказать.
Потом сидели хмурые
до самой поздней полночи,
пока их сном не выбило
один по одному.
Проснулись утром поздненько,
вокруг, конечно, пусто всё —
как будто пир с путанами
привиделся во сне.
Так что они друг с дружкою
слегка о том поспорили —
мол, было или не было
подобное вчера?
Но встало солнце ясное,
запели птицы русские,
на трассе гул послышался
в Москву идущих фур.
И, не забыв коробочку,
друзья шагнули из лесу.
Дорога — не закончена,
пока не дан ответ…
Глава 4.
ДОРОГА НА МОСКВУ
Лети, дорога быстрая!
Вези в столицу странников!
(Ребята-дальнобойщики,
спасибо, подвезли).
В кабине всё ж сподручнее
по свету путешествовать,
чем на своих двоих шагать
вдоль матушки-земли.
Ревёт машина грузная,
бегут колёса вёрткие,
делянка кукурузная
мелькает за окном,
потом поля пшеничные,
потом леса сосновые,
потом село широкое
и церковь на холме.
Красна ты, Русь привольная!
Смотрел, не отрываясь, бы
на наши нивы хлебные,
звериные леса,
на реки живописные,
холмы шлемоподобные,
на свечи-колоколенки,
стоящие вдали!
Вон промелькнуло озеро,
в котором утки плавают,
а вон коттеджи дачные
краснеют кирпичом —
там люди, знать, не бедные,
сумевшие устроиться
в России перестроечной —
им голод нипочём!
А вон над речкой мелкою,
как век назад и более
(рекламный «Тайд» не чествуя
и прочий порошок!),
стирают бабы русские,
стуча вальками скользкими,
встав на мосточки шаткие,
в речной воде бельё.
А там — мальчишки бегают,
по грязной сельской улице,
бредёт пастух с коровами,
пылит велосипед…
Летит дорога серая,
звучит беседа тихая,
водилы-дальнобойщики
ребятам жизнь свою
в кабинах исповедуют,
а жизнь такая, Господи —
с мученьями, с поборами,
где едешь — всем плати!
Везёшь арбузы, дыни ли,
иль упаковки с джинсами,
иль кофеварки с мебелью,
или другой товар,
на всех таможнях — взятку дай,
пост ГИБДД — опять давай,
перед Москвою — мафии
дорожной отстегни.
Но, и в Москву приехавши,
попробуй сдать свой груз ещё!
И там, как саранча в степи,
все лезут: дай да дай.
И платишь кровососам всем,
не то — дороже выльется:
ни к рынкам не подпустят ведь,
ни к базам… никуда…
…Всех подобрали странников
лихие дальнобойщики,
один Семён Семёнович
остался на шоссе.
Едва не час рукой махал,
но мимо пёр сплошной нахал —
никто попутчика с собой
забрать не захотел.
Мужик успел отчаяться,
мужик успел намаяться,
как вдруг «Москвич» — не нов уже —
вблизи притормозил,
и дверца приглашающе
открылась — мол, беги скорей! —
и сел Семён Семёнович
с водителем рядком.
Уж тот был — хоть на выставку:
вся в газырях черкесочка,
сапожки — как зеркальные —
аж бликами слепят!
А грудь — в крестах-«георгиях»:
знать, славно погеройствовал
в сражениях неведомых
лихой шофёр-казак!
«Видать, хлебнул немало ты
в боях с христопродавцами!» —
сказал Семён Семёнович
с почтеньем к казаку,
и бросил взгляд значительный
на грудь-иконостас.
«То получил мой прадед их
за Крымскую кампанию, —
казак смущённо вымолвил,
покручивая ус, —
а я ношу кресты его,
как носим мы фамилию,
что предками заслужена,
а нам досталась в дар.
Они меня от глупости
удержат и от трусости,
и лишь забуду совесть я —
они мне в сердце: звяк!
а ну-ка, друг, припомни-ка,
чьего ты роду-племени,
а ну, держи-ка марочку
да помни: ты — казак!..»
«…А что — теперь казачество
реальное сословие? —
спросил Семён Семёнович,
внимая усачу. —
Привыкли жёны с детками
к житью полувоенному?
В чём счастье быта древнего?
Ты чувствуешь его?»
«Ещё бы мне не чувствовать! —
вскричал шофёр восторженно. —
Лишь, прошагав полжизни, я
вдруг стал самим собой.
Не знаю счастья большего,
чем жить укладом отческим,
когда семья и Родина —
не порознь, а одно!..»
И он Семён Семёныча
рукою хлопнул радостно —
мол, верь мне, друг случайный мой,
я правду говорю!
Но в этот миг «Москвич» его,
прервал прекрасный спич его —
мотор всхрипел, как будто съел
железку или гвоздь.
Казак вскричал: «Едрёна вошь!
Меня так просто не возьмёшь!»
(Да, жаль, не высек клич его
ни искры, ни огня.)
Машина вдруг захрюкала,
завыла, заколдобилась,
и встала у обочины,
как бричка без коня.
Вздохнул Семён Семёнович:
осталась незаконченной
беседа о казачестве,
а был в ней некий шанс…
Увы, деваться некуда!
В дороге всё случается —
поломка и авария,
и прочая беда.
Но, слыша звон крестов о грудь,
казак на трассу вышел сам
и быстро фуру длинную
рукой остановил.
Потом Семён Семёныча,
как эстафету срочную,
сдал на руки водителю —
смотри, мол, довези.
И замелькали вновь в окне
берёзы, луг, закат в огне,
и мысль о русской стороне
проснулась вновь в груди.
...О, Русь! О, Родина! О, грусть
скажи: придёт ли час,
когда любовь к тебе, как груз,
не будет горбить нас?
Когда любовь к тебе, как вдох,
наполнит небом грудь.
О, Русь! О, Родина! О, Бог!
О, наш тернистый путь!
О, бесконечный крик: «Держись!» —
летящий сквозь года.
О, Русь! О, Родина! О, жизнь!
Одна — и навсегда...
...Перед Москвою — снова все
собрались прежней группою:
Роман, Иван, да плюс Степан,
Тарас и Святослав,
Олег, Семён Семёнович —
все семь недавних спорщиков,
все семь уставших странников,
семь грустных мужиков,
семь не трудоустроенных
Пустобюджетной области,
района Разворуйского,
заштатных городков:
Банкротовска, Дефолтовска,
Терактовска, Реформовска,
Бомжатовско-Бездомовска,
Невыплатова — тож.
Сошлись и спор продолжили
совсем как по Некрасову:
«Кому живётся весело,
вольготно на Руси?»
Роман сказал: «Я думаю,
что всё-таки — политику,
ну, кто ещё без всяких дел
так важен и богат?»
Иван вздохнул: «А я скажу,
что всё же — губернатору,
в его руках реальный край,
и недра, и бюджет».
Степан — молчал задумчиво,
припомнив джип Жабецкого.
Молчали братья Трубины,
Тарас и Святослав —
видать, про Хуторковского
припомнили брательники…
Олег стоял, потупившись,
и вспоминал путан.
«Ну что ж, всё это правильно, —
сказал Семён Семёнович,
(а он в райкоме партии
когда-то восседал!). —
Политик с губернатором
живут, наверно, весело,
но лучше всех живёт в стране
конечно, Президент!»
Мужик, что бык: втемяшится
в башку какая блажь —
колом её оттудова
не выбьешь: надоело уж
топтать им путь-дороженьку,
давно домой всем хочется,
не лезет в горло водка уж,
икра уж опротивела,
а воротиться стыдно всё,
не отыскав ответ.
И то ведь, если вдуматься:
Москва-то вон уж — рядышком,
ещё чуть-чуть, и выяснят,
кто счастлив на Руси!..
…………………………
…………………………
Комментарии