Глава 5.
СТОЛИЦА
…И вот — по белокаменной
идут-бредут ребятушки,
глядят на обе стороны —
вон Курский, вон Арбат.
Вот Храм Христа Спасителя —
вошли, склоняя головы,
на лики робко крестятся,
молитовку творят.
По набережной каменной
к Кремлю бредут детинушки,
мечтая встретить Путина…
(Глядят издалека —
не он ли впереди вон там
стоит, водой любуется?..)
А если уж не Путина,
то встретить бы пока —
министра чрезвычайного:
Шойгу необычайного
или, к примеру, Кудрина,
иль, может, Починка.
Любого из Правительства
чиновника высокого!
А нет — так губернатора,
чтобы его спросить,
насколько ему весело,
насколько ему радостно,
насколько ему счастливо
живётся на Руси?..
Кто из народа русского
мечтой о правде искренней
себе не ранил душеньку,
мечтая в нищете,
что вот узнает нечто он —
и сразу жизнь изменится,
поскольку жить по-прежнему
уж будет не с руки?
О, голытьба наивная!
Да кто вам правду скажет-то!
А если что и выскользнет
из лабиринта тайн,
то для низов общественных
от этой информации
ни грамма не улучшится
их жалкое житьё!
Стать олигархом дворнику —
и при свободах нынешних
не легче, чем соловушкой
запеть вдруг петуху.
Какой ни требуй правды ты,
а к пирогу бюджетному
и за сто вёрст не пустят ведь
нас те, кто наверху…
…Вот бы о чём подумали
хоть раз правдоискатели!
Но в них столица древняя
вдохнула новый пыл.
Идут. Увидеть Путина
лелеют мысль наивную.
И думают: «Ему-то мы
расскажем всё, как есть.
Про то, что люди русские
живут почти что впроголодь,
а цены магазинные
лавиною растут.
Что нищета в народе всём
и не осталось радости,
а Родина великая,
как мачеха, скупа…»
Идут, Москвой любуются,
считают колоколенки,
на ножки на девчоночьи
бросают робкий взгляд.
Вдруг впереди — скопление
народа огорчённого.
Подходят…
Что случилось, мол?
Глядь — тело на земле.
Лежит мужик распластанный,
под головою — лужища
кровавая расходится…
Милиция вокруг
стоит, фотографирует,
рулеткой что-то меряет…
А труп лежит средь улицы.
Ему уж — всё равно.
Притихли наши странники.
Стоят в толпе потерянно.
(А рядом шёпот ширится
и версии растут:
мужик-то, мол, не так себе —
Поморский губернатор был!
Он крабовыми квотами
и рыбой заправлял.
Пять миллиардов долларов
лежало в банках западных!
Но не делился с мафией,
и пуля — тут как тут.)
«Ну, вот и губернатор мой, —
сказал Иван сконфуженно,
когда немного в сторону
они все отошли. —
Не очень он похож сейчас
на самого счастливого,
на самого весёлого
из жителей Руси…»
И вновь они столицею
идут-бредут усталые,
едва запоминая всё,
что видится вокруг.
На спуске на Васильевском —
гремит рок-представление,
на площади на Пушкинской —
ещё один концерт.
В подножье Маяковского
звучат стихи задорные —
там праздник поэтический
ведёт Мнацаканян,
под сенью «Литгазетовской»
собрав самых талантливых
из стихотворцев нынешних…
(«Братва, держи карман!» —
сказал Степан товарищам,
шагнув в столпотворение,
чтоб не идти вкруг площади,
а сразу — напрямик...)
А вот — у окон мэрии,
под взглядом Долгорукого,
под пёстрыми знамёнами
взойдя на грузовик,
перед толпой стотысячной
политик похваляется:
«Мы, однозначно, лучшие!
И скоро сапоги
свои от грязи вымоем
в Гудзоне или в Темзе мы!
А кто меня не слушает —
подонок и кретин!..»
Роман кивнул товарищам —
слыхали, мол, как чешет-то?
Политик — сразу видно всем!..
Но в этот самый миг
взметнулось десять тысяч рук —
и десять тысяч брошенных
яиц куриных беленьких,
но тухлых изнутри
ударились в политика,
обрушились на голову,
раскокались об лоб его,
исторгнув злую вонь!
«Вот это жизнь вольготная!» —
с ухмылкой братья Трубины
сказали и, зажав носы,
полезли из толпы.
«Вот это жизнь весёлая!» —
Степан с Олегом хмыкнули,
за братанами следуя
сквозь плотные ряды,
а вслед — Семён Семёнович,
прокладывая путь себе,
рванулся, и Иван…
Да и Роман от братии
отстал на шаг, не более,
стоял, разочарованный,
перенося конфуз.
Ну, надо ж — и политику
нет на Руси величия!
Как ни дерись в Парламенте,
а снова всем — плохой!..
Лишь выбрались из митинга —
навстречу прёт милиция
с щитами и дубинками,
а за спиной у них —
машины водомётные
с брандспойтами, как пушками,
готовыми косить людей
струёю водяной.
«Спаси-помилуй, Господи,
нас от такой политики!» —
Роман пугливо вымолвил,
и чуть ли не бегом
метнулись наши странники
скорее к краю площади —
подальше от милиции,
от драки, от греха.
……………………………..
……………………………..
……………………………..
……………………………..
О, город белокаменный!
Столица православная!
Москва! Москва любимая!
Неужто, это — ты?!
Везде грохочет музыка,
везде еда и выпивка,
висят вдоль каждой улицы
рекламные щиты.
Шагнул — и биллиардная,
ещё шагнул — и боулинг,
ещё шажочек сделаешь —
стриптиз и варьете.
Сплошное разложение,
сплошное унижение,
забыли напрочь душу все,
везде лишь плоть царит!
Возле Лубянской площади
едва не влезли страннички
в кровавую историю
(случайную совсем).
Шагах в пятнадцати от них
вдруг так рвануло — Боже мой! —
что аж подбросило друзей
горячею волной.
Держа друг друга за руки,
пробрались по-над стеночкой
сквозь едкий дым, клубящийся
над пыльной мостовой —
у ног стекло валяется,
купюры обожжённые,
куски разбитой мебели
и мёртвые тела.
Залита кровью улица,
стена вся взрывом выбита,
на месте заведения —
ужасная дыра.
Оттуда стоны слышатся,
а на фасаде здания
осталось, как в насмешку всем
название — «Джек-пот».
И вновь сирены жуткие
завыли за спиной у них,
и цепи милицейские
метнулись вдоль домов.
«Скорей, скорей, ребятушки, —
шепнул Семён Семёнович, —
уносим ноги, милые,
пока не замели!
Не то в облаве сцапают
под руку под горячую,
сиди потом, доказывай,
что ты тут не при чём…»
Свернув за угол, час ещё
оглядывались за спину —
никто их не преследует?..
Устали, есть хотят.
Но где в Москве присядешь-то?
Поди — найди поляну тут!
Уж дрожь в коленках чувствуют,
а всё идут, идут…
Решили: делать нечего,
за город надо следовать,
вон — скоро солнце склонится
к закатной полосе.
На электричку сели все,
куда-то долго ехали,
(а может, полчаса всего —
никто не засекал!),
в окошко просто глянули —
а там так любо-зелено,
есть, где присесть с коробочкой
и скатерть расстелить.
Сошли на ближней станции
(то ль «Горки», то ли «Горенки»),
туда-сюда потыкались,
к природе торопясь.
Лугами шли, лесочками,
плутали меж заборами,
едва не заблудись там,
коттеджи обходя,
как Кремль, краснокирпичные,
высокие, как мэрия,
с воротами железными
и стражей возле них.
Устали окончательно
упали под деревьями,
вдали забор виднеется,
а тут — трава, покой…
«А ну! — сказали ласково. —
Попотчуй нас, коробочка!» —
и мигом скатерть белая
раскрылась, и на ней —
мерцают в ряд бутылочки
прозрачной чистой водочки,
лежит колбаска кольцами,
с бел-хлебушком рядком.
Уселись чинно страннички,
умыв ладони потные
в ручье, бегущем рядышком…
Огурчики блестят,
их приглашая к выпивке,
колбаска в руки просится,
лучок зелёный перьями
кивает: начинай!..
…………………………….
…………………………….
Глава 6.
ОТКРОВЕНИЯ
…Едва разлили водочку,
лишь к колбасе притронулись —
как встала тень ужасная,
им солнце заслонив.
«А это кто позволил вам
здесь, понимаешь, пьянствовать?!» —
раздался рык пугающий
над головами их.
(Хотя и показалось всем,
что где-то уже слышали
они знакомый голос тот,
да позабыли — где…)
«Уселись, понимаешь, тут,
шумят, звенят бутылками,
мешают с документами
работать мне в тиши!
Ведь я для вас стараюсь же —
сижу над мемуарами
про то, как демократию
в России утверждал,
как против привилегий всех
боролся с коммуняками
и тридцать восемь снайперов
в Будённовск посылал!..»
«Так вы?.. — Семён Семёнович
аж захлебнулся воздухом,
лицо Бориса Хмельцина
узнав перед собой. —
Вы — всенародно избранный
гарант наш Конституции?
Мы — выбирали сердцем вас…
Позвольте угостить?..» —
он шустро взял бутылочку,
плеснул в пустую рюмочку
и Президенту бывшему
почтительно поднёс.
«Мы тут не просто пьянствуем,
мы над вопросом думаем —
кому живётся весело,
вольготно на Руси?
Роман сказал: политику,
Иван сказал: чиновнику,
Степан сказал: эстраднику,
а наши братаны —
про олигарха вспомнили,
что гонит нефть российскую
прочь из страны за доллары…
Олег же утверждал —
что сутенёры барствуют,
со шлюх сбирая подати,
да те, кто казино открыл
по нашим городам!
А я сказал товарищам,
что нет вольготней должности
во всей стране сегодняшней,
чем русский Президент!
И вот, пройдя дорогами
вёрст триста или более,
во всём разочаровались мы —
нет счастья на Руси!
Из всех, кто был намеченный,
лишь Президент — не встреченный,
с того и неотвеченный
у нас о нём вопрос.
Но где уж нам до Путина
добраться без протекции?
Хоть вы бы нам ответили
со знаньем на него…»
Гарант дослушал речь его,
затем рукой трёхпалою
легонько вскинул рюмочку
и вылил водку в рот.
Потом, со вкусом крякнувши,
присел рядком со скатертью,
взял огурец малюсенький
из банки, и сказал:
«Так говоришь, вам надобно
узнать о том доподлинно,
кто в нашей Федерации
живёт счастливей всех?..
Когда я был строителем
и строил, понимаешь ли,
дома многоэтажные
в Свердловске и в Москве,
я думал: нет счастливее,
чем у генсека, должности —
гуляй себе, сколь хочется,
и денег не плати!
А сел в Кремле, и понял я,
что нет судьбы кошмарнее,
чем отвечать за Родину
пропащую свою:
промышленность — отсталая,
народ — необразованный,
куда-то деньги партии
девались в один миг!
Чубайс с Немцовым фыркают,
капиталисты шикают:
затормозишь с реформами —
не примем в ВТО.
А тут ещё дудаевцы
полезли за свободою!
Тут Березовский с Лебедем
и прочая херня.
Блин Клинтон улыбается,
а сам глядит волчарою,
сожрёт — и не подавится
(я ж вижу по глазам),
одни ботинки выплюнет,
и даже не заступятся
ни Жак Ширак из Франции,
ни друг мой Гельмут Коль.
Бывало у окошка я
в Кремле порой замешкаюсь —
снаружи Русь священная,
златые купола,
душа поёт от радости,
вот, думаю, величие,
нет в мире счастья большего,
чем видеть это всё!..
Но вдруг — за Спасской башнею
гул нарастает яростный:
там чернь идёт с плакатами
и требует, чтоб я
оставил пост законный свой,
ушёл в отставку нынче же,
позволив коммунякам вновь
народом управлять!
Но разве ж я России — враг?
Ужель я ей верну ГУЛАГ?..
А потому мне красный флаг —
как тряпка для быка.
Понятно, я даю приказ,
чтобы ОМОН или спецназ,
иль кто там есть на этот час,
намял им всем бока!
Затем тайком бутылочку
из сейфа тихо выну я,
залью тоску державную
армянским коньяком,
потом машину вызову
и мчу домой по улицам,
терзаясь: ну за что меня
не любит так народ?
Но нет и дома радости —
Наинка с Танькой ноют всё:
дай зятю Домодедово,
а коммуняк прижми!
От ежедневных горестей
я стал скопленьем хворостей,
мне сердце всё изрезали
ножом, как антрекот.
Устав от дел неслыханно,
я подыскал преемника,
решив, что будет смена мне,
а я — передохну…
Но допустил промашечку —
пригрел щенка за пазухой! —
тот, не успев освоиться,
стал нрав свой проявлять:
уволил всех друзей моих,
насел на Березинского,
взял Мишку Хуторковского,
Гусятского изгнал…»
…Он потянулся к рюмочке,
потом окинул гульбище
тоскливым взглядом ищущим
и, увидав стакан,
его придвинул живенько
и, всклень набулькав водочки,
зажал в ладонь широкую
и пред собой вознёс.
«Вот, в чём душа единственно
находит каплю радости!..
Быть Президентом — это вам
не взять и начихать.
Не рвитесь в гости к Путину —
хотя и прыток юноша,
но и ему не сладко ведь
народом управлять.
Народ — стихия сложная,
ему свободу голоса
даёшь и демократию —
мол, богатей, дурак!
А он о прошлом тужит всё,
горюет за колхозами,
вернуть райкомы требует
и строить коммунизм!..»
Вздохнул гарант и, гривою
тряхнув седой, решительно
ко рту стакан приставил свой
и водку в три глотка
в себя, как в яму, выплеснул,
куснул редиску хрусткую,
издал мычанье хриплое
и — рухнул на траву…
Тут стало страшно странникам:
а вдруг телохранители
сейчас пойдут на розыски
и здесь найдут его —
немого, бездыханного,
в траве ничком лежащего?..
Свернули скатерть белую
ребята поскорей
и в лес подальше двинулись —
там, за кустами спрятавшись,
поели втихомолочку
и молча спать легли.
А рано-рано утречком
проснулись, и без завтрака
вдоль «Горок» (или «Горенок»)
отправились домой,
решив, что хватит вдоволь с них
эксперимента глупого,
и нет в Руси сегодняшней
таких людей, каким
живётся нынче весело,
беспечно и уверенно —
у всех проблемы водятся,
всем ныне тяжело!
Политику, чиновнику,
акционеру крупному,
хулителю истории,
путане, хохмачу,
лесов и недр грабителю,
порнухи сочинителю,
работнику милиции,
банкиру, стукачу,
газетчику продажному
или министру важному,
иль мэру с губернатором,
разграбившим свой край,
иль модельеру модному,
иль даже всенародному
Российской Федерации
законному главе —
кому из них завидовать?
У всех — глаза печальные.
У всех нет веры в завтрашний
не наступивший день.
А вдруг там — революция
сметёт их Конституцию,
сметёт их демократию
и дачи отберёт?
Нет счастья — ни народного,
ни даже элитарного:
одним болезни с голодом
срезают краткий век,
других стреляют киллеры,
воруют похитители,
гнобят разоблачители,
грабители страшат.
От Бреста до Анадыря
пройди страну с вопросами —
и не узнаешь истины,
хоть всех переспроси
о том, кому действительно
живётся нынче весело,
живётся нынче радостно
и сладко на Руси…
Так размышляя, двигались
дорогой наши странники
через посёлки дачные
деревни, городки,
леса широкошумные,
луга и нивы вольные,
через ручьи журчащие,
железные мосты.
Одно село им встретилось
с колодцем у околицы —
остановились странники,
воды достали, пьют.
Глядят — бежит девчоночка
в красивом красном платьице,
а с ней щеночек катится,
как мячик возле ног.
Она уж — то наклонится
и в нос собачку чмокает,
то на руках баюкает
любимца своего,
а то опустит наземь вновь —
и в беге соревнуются,
потом опять ласкаются,
как мама и дитя.
Залюбовались странники
такой счастливой дружбою.
«А как твой пёсик кличется?» —
спросил её Иван.
«Его зову я Дарчиком, —
ответила малышечка, —
давно просила маму я
щенка мне подарить,
и вот он — мой подарочек.
Уж так о нём мечтала я!
Теперь — меня счастливее
на свете не найти!..»
Заулыбались странники,
полезли в сумку ветхую,
со дна конфеты выгребли
(от ужина запас) —
бери, дитя счастливое,
ешь, угощайся сладостью,
и с Дарчиком конфеткою,
коль хочешь, поделись…
…И вновь пути-дороженьки
стелилась им под ноженьки,
и вновь леса дремучие
вставали вдоль дорог —
с оврагами сыпучими,
со свалками вонючими,
с бурьянами колючими
и лужами у ног.
Но весело и радостно
вперёд шагали странники;
хоть не близка дороженька,
но это — путь домой,
где ждут их жёны с детками.
(Поди, давно встревожились,
звонят все дни в милицию,
по моргам ищут их!..)
Да и самим уж спорщикам
наскучило скитаться-то,
скорее бы Господь помог
дойти им до своей
Пустобюджетной области,
к району Разворуйскому,
до снящихся ночами им
заштатных городков —
Банкротовска, Дефолтовска,
Терактовска, Реформовска,
Бомжатовско-Бездомовска,
Невыплатова — тож.
Идут лесной дорогою,
кругом листва колышется,
щебечут птицы звонкие,
кузнечики трещат,
из чащи окружающей
текут лесные запахи,
дурманом кружат голову,
волнуют чувства их.
Идут; молчат дорогою;
иссякли разговоры все;
глазами только хлопают,
вбирая всё в себя.
Вдруг видят — у обочины
на дереве поваленном
сидит старик ссутуленный
с седою бородой;
на теле — риза тёмная,
от ветхости истлевшая,
морщинами изъедено
столетнее лицо;
ну, а в глазах — сияние,
как от реклам неоновых,
неистово пылающих
на улицах ночных.
«Присядьте рядом, милые, —
им молвил старец ласково, —
откройте душу схимнику:
откуда и куда
так бодро вы шагаете?
Признаюсь, я давно уже
не видел пеших странников
на тропах вековых».
«Мы — семь свободных путников,
семь не трудоустроенных
Пустобюджетной области
здоровых мужиков,
которые поспорили,
среди дороги встретившись,
кому живётся весело
сегодня Руси, —
сев на колоду толстую,
сказал Семён Семёнович,
с почтеньем уважительным
со старцем говоря. —
Прошли пешком вёрст триста мы
да кое-где машинами
подъехали по малости.
Добрались до Москвы.
Но так и не нашли пока
ответа на поставленный
и со времён Некрасова
всех мучащий вопрос.
Кем быть, чтоб сердце русское
горело счастьем праведным?
Как жить, чтоб за дела свои
не опускать глаза?
Найдётся ли в Отечестве
пример судьбы, которая
наполнит душу верою
и силы укрепит?..»
«Ах, моя радость! Что мне вам
поведать в утешение? —
ответил старец искренне,
и складочки у глаз
сбежались, точно лучики
вкруг солнышка июльского. —
Вы поднимите взоры-то,
ответ ваш — в небесах!»
Взглянул Семён Семёнович
(а вслед за ним — все шестеро
его усталых спутников)
в указанную высь —
и, как кулисы быстрые
театра Разворуйского,
так небеса высокие
над ними разошлись.
«Смотрите! — молвил старец им. —
Вот перед вами воинство
героев, что сподобились
зачисленными быть
в защитники Руси Святой, —
нет в жизни счастья высшего,
чем Родине и Господу
служенье посвятить!»
Застыв, смотрели странники
на рать в сверканье солнечном,
слезящимися взорами
угадывая вдруг
там Александра Невского,
фельдмаршала Кутузова,
командующего Жукова
в сиянье неземном.
Вон рядом с ними — Карбышев,
герои Брестской крепости,
бесстрашные панфиловцы,
Нахимов, Ушаков.
А справа от Георгия,
святого чудо-воина,
все Жени Родионова
узрели светлый лик…
Лавиной океанскою
текло Господне воинство,
горя шеломов золотом,
сверканием мечей:
небесные архангелы,
военные полковники,
солдатики, погибшие
в Афгане и Чечне.
Текло, сияло воинство
над соснами и елями,
до горизонта ширилось,
лилось за окоём.
И радость неизбывная
входила в сердце странникам;
и счастьем души полнились;
и ясен был ответ…
…………………………..
…………………………..
…То ль час, а то ли более
текло виденье дивное.
Очнулись наши странники,
а рядом — никого.
Лежит сосна упавшая,
стоит трава несмятая,
лежит дорога дальняя,
гуляют облака.
Ни в небе — воинств ангельских,
ни рядом — старца чудного,
стоят лишь сосны древние,
словно полки солдат.
«То было или не было? —
спросили братья Трубины. —
Иль нам только привиделся
небесных сил отряд?..»
«То было, нет сомнения, —
сказал Семён Семёнович
(а он — в райкоме партии
когда-то восседал,
там атеизмом ведая,
читал первоисточники,
а потому — доподлинно
всё знал о чудесах). —
Господь посредством схимника
нам дал ответ на мучивший
и много дней томивший нас
сомнением вопрос.
Сподобились увидеть мы
сегодня чудо Божие —
вся рать Его небесная
явила нам себя.
Но не бывают долгими
явления чудесные:
того, что мы увидели,
достаточно душе,
чтобы понять смысл жизни сей
и не бродить с вопросами,
а дни свои и силы все
отдать Святой Руси…»
…………………………….
…………………………….
...И, словно клады Шлимана,
найдя в душе след Истины,
всё шли они и шли они,
по Родине бредя,
час от часу задумчиво
глаза свои печальные
к зениту озарённому
с надеждой возводя…
Эпилог.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
…И вот — вдали забрезжили,
за полем и деревьями,
знакомые им контуры
родимых городков.
Глаза узнали с радостью
просторы нив не паханных,
осотом и сурепкою
заросшие по грудь.
Запели души песнями,
увидев с детства милые
речушки говорливые
с зелёною водой.
Сперва трудом прославлена,
потом насквозь отравлена,
как тварь, что обезглавлена
и на глазах гниёт,
лежит земля окрестная,
беда и гордость местная,
героями известная
в истории сполна;
как женщина пропащая,
детишек не кормящая,
лежит земля, как спящая
в полдневный зной жена.
Коснись её легонечко,
шепни ей слово нежное,
тронь за плечо горячее,
и встанет в тот же миг —
борща наварит вкусного,
нагреет чаю крепкого,
накормит мужа быстренько,
даст каши детворе.
Одна беда — глаза открыть
совсем не стало силушки:
то ль яду ей подсыпали,
то ль выпили всю кровь…
…Присев на холмик, странники
глядят на дали милые,
внимают листьев шелесту
берёзок над собой.
Заветную коробочку
достали из-за пазухи:
«Попотчуй-ка нас, милая,
ещё один разок!..»
Ан, нет — не откликается,
поделка марсианская,
не стелет больше скатерть им
с едою и питьём.
Видать, бесплатным трапезам
пришла пора закончиться —
ведь спор-то завершён, считай!
Да вон уж и дома
видны отсель родимые
за полем с перелесками,
вон крыши уж виднеются
знакомых городков:
Банкротовска, Дефолтовска,
Терактовска, Реформовска,
Бомжатовско-Бездомовска,
Невыплатова — тож.
Чего сидеть на холмике
и ждать даров от Космоса?
Пора вставать и двигаться
туда, где дом родной.
Нет в мире большей радости,
чем в дом войти свой с улицы,
смыть пыль с лица дорожную,
испить стакан воды.
Подправить полку шаткую,
прибить подмётки к туфелькам,
сменить на кухне лампочку,
вбить в нужном месте гвоздь.
Прекрасно быть политиком,
отрадно быть чиновником,
доходно быть нефтяником
(магнатом нефтяным).
Но нету счастья большего
для человека русского,
чем чувствовать опорою
себя в своей семье.
Семья — это, по сути, ведь —
уменьшенная Родина;
крепка семья российская —
и Родина крепка!
Не зря все революции
первейшими декретами
внедряли в жизнь народную
«свободную любовь»
(а проще — грязь содомскую,
разврат и извращения,
тлетворную безнравственность
и разрушенье уз).
С приходом демократии
вокруг несметно множатся
транссексуалы с геями,
публичные дома.
Семья сегодня рушится.
А с ней — слабеет Родина.
Крепить устои отчие —
вот подвиг наших дней!..
…Сошли с пригорка странники
и двинулись к видневшимся
домам, где их любимые
у окон заждались.
Нет у народа русского
ни акций в корпорациях,
ни клубов «Челси» купленных,
ни океанских яхт.
Но глянешь, как бегут к тебе,
слетев с крыльца родимого,
жена, детишки милые —
как не пустить слезу?..
........................................
Чу! Входят в дом свой путники…
Комментарии