Ароматерапия (венок сонетов)

Венок сонетов написан в конкурсном процессе на чужой магистрал:


Магистрал

"В январском ощущается подвох.
Безжизненность не помнит об обидах.
Оцепеневший город сделал вдох,
Но, кажется, боится сделать выдох.

Меж зданьями холодный воздух сжат,
Как узкая река меж берегами.
И в поднебесье стаями кружат
Молитвы, недопетые снегами.

Я узнаю рассыпавшийся слог,
Я стал и сам отчасти односложным.
Я подменил прологом эпилог,
Неправедное путая с безбожным

И собственную тень боготворя
На белом одеяле января."

(Михаил Юдовский)




(1)

В январском ощущается подвох -
зашкалил календарный чепухограф.
Прогнозами подковывают блох,
левея на глазах партийных огров,

отмахиваясь пачками банкнот
от снежных баб с тверской и ленинградки...
А я лечу в восточное окно,
в янтарь рассвета, жечь стихи-тетрадки.

Крепки сердца у снежных Королев -
серпом ухмылок в душах режут бреши.
Я к вам спешу, сквозь сон, преодолев
любви цейтнот. Туда, где гугл не брешет,

где всех простят - и битых, и небитых -
безжизненность не помнит об обидах...



(2)

Безжизненность не помнит об обидах
работников ножа и топора.
Недвижен клён - ни нервов, ни либидо -
"Гуд бай, дрова!" - вопит трава двора.

А мудрый Карло, щурясь на кораллы,
последний штрих вплетает в плоть доски.
- Как жаль, что фрау Клара захворала -
доска доской - но духом мы близки!

Вздохнув, налил... на стружки биополя -
в алхимиях сюжет предвосхитим.
- Вставай, проклятьем заклеймённый... Голем!
А вовсе не какой-то Буратин!

- Иди! Броди в Европу, средь пройдох!
Оцепеневший город сделал вдох...



(3)

Оцепеневший город сделал вдох,
скользнул на дно полночной летаргии.
Мы не мертвы, мы попросту другие,
затихшие, как струны меж ладов,

сплетясь к утру в предчувственный аккорд
сквозь гомон птиц, весенний смех свирели.
Мы не глупцы, мы слишком присмирели
под взглядами настырных свиноморд.

А нас зовёт неон других миров,
гитарный звон, романтика плацкарта.
Лети-лети! - воздушный шарик марта,
февральский лёд дыханьем распоров -

дитя любви во всех спектральных видах.
Но, кажется, боится сделать выдох.



(4)

Но, Кажется боится сделать выдох.
Для Кажетцы все вдохи под расписку.
Уходят не из венского Рапида,
скользя по стенам взглядом обелиска,

где тёплый плед, и память липким скотчем,
как лентой хроник цепко держат трафик...
О, спорт, ты - мир! - Циничный, хитрый отчим,
умеющий послать любого нафиг.

Снуют врачи, как токи по аортам,
шепча в слезах секрет Полишинеля -
единственная цель любого спорта -
поймать за хвост свой свет в конце туннеля.

Когтями олимпийских медвежат
меж зданьями холодный воздух сжат.



(5)

Меж зданьями холодный воздух сжат,
и я смеюсь, и смех мой несжимаем,
как новой жизни тонкая межа,
скрестив рапиры гроз с далёким маем,

срывает ветер с кончиков ветвей,
ароматерапией в альвеолах.
Он страж Весны, задиристый Борей,
он мой двойник - жуир, паяц и олух,

несётся впляс по мартовской лыжне,
восьмёрки календарные сдувая.
Он бич депрессий - тот, кто всех нужней,
прообраз Колобка и Каравая,

зажат потоком нот в мажорной гамме,
как узкая река меж берегами.



(6)

Как узкая река меж берегами
чернильный чёртик плачет в авторучке.
Дрожит стило - оно не ждёт получки,
не ищет тесной связи меж слогами,

и сколько б от себя ни убегали
изломанные жизнью недоучки -
в большое сердце, маленькие сучки
натопчут неумытыми ногами.

А позже, разобрав тебя на кучки,
ни слова не сказав, идут в больницу -
убить в себе несчастных малышат.

А те, в мой сон протягивают ручки
и плачут: - "Папа, мог бы не жениться!"
И в поднебесье стаями кружат...



(7)

И в поднебесье стаями кружат,
сквозь звёздный лёд затачивая стрелы,
на циферблате Солнца обгорелом,
часы судьбы... застынут. Задрожат,

в безвременье Любовь, Надежда, Вера,
под рыжий смех базарных Пепилотт.
На круг стола обрушив Камелот,
в платок измены всхлипнет Гвиневера,

излив в клепсидры слёзный диссонанс...
Качнётся Мир, и вновь пойдёт по кругу,
и время нас опять прижмёт друг к другу,
и пальцы сложит крестиком за нас.

А мы, в ответ, всегда стихи слагали -
молитвы, недопетые снегами.



(8)

Молитвы, недопетые снегами -
сакральный символ вечной мерзлоты
на папертях семейных моногамий.
И сколько ни молись - слова пусты.

Но проще слов - стук сердца, запах моря
и вкус солёных брызг с желанных губ -
сочней любых изящных аллегорий...
Словесный гул - безвкусен, сух и груб.

Язык любви в дыхании Весны,
у солнечного зайчика под клёном.
Давай же будем мы с собой честны
под жгучим Солнцем, словом опалённым -

в смешинках глаз, презрев вербальный смог,
я узнаю рассыпавшийся слог.



(9)

Я узнаю рассыпавшийся слог.
Прости, мой друг, за хрупкость этих строчек,
за то, что я себя не уберёг,
за то, что затерялся среди прочих,

за стрелы фраз, что так звенят навзрыд,
разя лишь морок выдуманной стужи.
За голос мой, что всем ветрам открыт,
прости за стих, что никому не нужен,

за искренность свалившихся с Луны -
мы так близки в стремнине междометий,
и друг от друга так удалены,
что, пропади - никто и не заметит.

В ладонях слов укрыться невозможно -
я стал и сам отчасти односложным.



(10)

Я стал и сам отчасти односложным -
в безумном мире гаек и пружин
самим собой остаться невозможно,
покамест от себя ни убежим,

слегка воспряв в эпистолярной давке
трамвайно-хамоватых блогосфер,
всю душу изведя на бородавки -
бессмертную, как смертный Агасфер...

Пускай я прост, как атом водорода -
песок Вселенной, пыль панельных сот
- легенда с нами всюду, мистер Фродо,
не время городить прощальный псот.

И сказка - ложь, но тонкий дав намёк,
я подменил прологом эпилог.



(11)

Я подменил прологом эпилог,
но жизнь кипит, не ведая подмены.
Глядит нам вслед промышленный сурок,
и в тени обращает постепенно.

А мы спешим по венам городским,
сосуд Земли наполнив энтропией -
не может тень стать мудрой, по людски,
хоть сотню терабайтов накупи ей.

Но выход есть (а шутят - даже два)
из чрева матриц алчного Молоха -
родившись сном стального божества,
кошмаром стань, безумным скоморохом,

весельем жги захватчика подкожно,
неправедное путая с безбожным.



(12)

Неправедное путая с безбожным,
в Макдональдсы на Пасху не ходи!
Но! Если очень хочется - то можно.
Там чудеса: там бейджик на груди,

там все дубы с русалочьим акцентом,
в еде следы невиданных зверей,
там буква "Мэ" не стоит вам ни цента -
чтоб букве "Жо" полнелось поскорей.

И я там был... по комплексным мотивам.
Избавь нас, Бог, от мнимых величин!
Вдохни нам в сердце искру креатива!
А мы по лбам, от сглаза, постучим,

бросая тени мыслей в слов моря,
и... собственную тень боготворя.



(13)

И собственную тень боготворя,
и все оттенки золота на красном,
парит дракон - средь гор, через моря,
по клеточкам тетрадным беспристрастным,

храня покой застенчивых принцесс,
сдувая пыль с надтреснутых горошин.
Любить дракона - творческий процесс.
И мы ведь любим! - плох или хорош он.

Малыш, прости - нам нет ещё шести.
Наш общий друг с пропеллером и кнопкой -
не Боливар, но всех не унести...
Тебе водить, а мне драконьей тропкой

по криблям-краблям красться втихаря
на белом одеяле января.



(14)

На белом одеяле января
сквозь лунный мёд протаивает дёготь,
со снежной плотью чудо сотворя,
не дав себя безвременью истрогать,

сгорает словно Феникс, под пером
восстав в скрижалях пеплом вдохновенья.
А мы тот пепел сердцем подберём,
врачуя душ расшатанные звенья.

Безбрежна вечной сказки круговерть,
как лень хрестоматийного Емели.
Покуда жизнь забыла слово "смерть",
и мы от всяких слов не очумели,

Весна шепнёт подснежником под мох: -
"В январском ощущается подвох".