Растянувшееся харакири. Роман

ЕЛЕНА  СОМОВА              РОМАН    РАСТЯНУВШЕЕСЯ   ХАРАКИРИ

Глава 1. ТОЧКИ НАД  И

«Жизнь моего отца – это растянувшееся харакири. Он отдал себя резать врачам, а мать «отрубила» ему голову транквилизаторами», — пишет умная  шестнадцатилетняя девочка на экзамене по литературе на свободную тему… «Именно так японские самураи  совершают харакири: сначала вспарывают себе живот, потом помощник, специально ожидающий по традициям обряда, отрубает самураю голову. И всё из-за недостатка денег…»

Осознание себя в новом статусе человека, способного высказать свою точку зрения, и послужило началом этого романа души с мыслью, романа любовного и страстного. Девочка будет расти, и ее рассуждения станут более глубокими, хотя и в самом начале они уже не были поверхностными.

…Папа хотел дать мне блестящее образование, чтобы я смогла проявить свои способности и реализовать их в полной мере, но из-за местопребывания нашей семьи (мы живем в рабочем районе города) и по случаю отсутствия свободных денег отец согласился на предложение медиков стать для них подопытным кроликом. Образованному человеку, по воле рока проживающему в районе для чернорабочих, весьма трудно адаптироваться в чуждой ему атмосфере попоек и мордобоя. Поэтому, чтобы и за моим воспитанием следить, и помочь моему становлению, сделать из меня личность, отец оказался на хирургическом столе, а затем получил инвалидность и небольшое соцобеспечение, которого поначалу хватало, но затраты нашей семьи всегда были ограничены. По этому поводу разгорались частенько скандалы, всем хотелось хорошо питаться и пользоваться жизненными радостями. Родственники моей матери, выросшие преимущественно в рабочей среде,  не могли простить моему отцу его высшего образования, им всегда казалось, что папа им должен за их некомпетентность и серьезные пробелы в знаниях. Родственные праздники заканчивались подсчетами финансов и прикреплением долгов за моей матерью, так как папа любил плотно подкрепиться, он тратил много энергии на общение с чуждой ему средой алчных родственников, так и мечтающих скорее взять, и чем больше, тем лучше. По причине скудости их интересов, уровень их потребностей даже не колебался в пределах мелкого накопительства и непременного желания друг друга превзойти. Но они чувствовали умственное превосходство моего отца и никак не могли скомпенсировать в себе этот недостаток. Тогда родственники начали брать у папы книги, чтобы восполнить своё скудоумие. Книги возвращать было жалко, они вчитывались в отдельные абзацы, демонстрировали свои приобретения в виде не принадлежащей им книжки своим знакомым. Это приводило в восторг дикарское сообщество рабочей среды, вдруг пораженное молнией радости мысли. Всё это значило, что и они так могут, что теперь и они знают, как называется торт по-английски, — это «кейк» (cake), а не «саке» (с акцентом на льющуюся мочу). Моменты настоящего прозрения среди дыма и пьянок нравились этим недалеким людям, но книги-то возвращать было жалко, и сетования матери на их высокую стоимость и вообще на их стоимость возмущала оглуплённые рабскими трудами на благо процветания социалистического отечества головы. За братскими праздничными столами считали не как иначе, именно по головам. Стада невинных угнетенных не подразумевали иного отсчета. Где-то они сильно просчитались, видимо в самом начале своей жизнедеятельности, оттого сеновалы,  пищащие мышами, наполнялись воздухом любви и опытом размножения. За покупку книги мать до сих пор грозит «размозжить» мне голову. Не говоря уже об изданиях теперь уже книг моего собственного сочинения. Она считает меня дебилкой от рождения, как до того считала моего отца, когда он вместо колбасы приносил домой книги, сам читал, мне читал, обсуждал прочитанное со своими друзьями: Юрием Владимировичем Малышевским, директором музыкальной школы № 1, в которую я ходила (Малышевский был одноклассником папы), Аристарховым (практикующим гинекологом), тоже другом детства моего отца (а детство у них было военное, но об этом позже), исполнителем русских романсов и скрипачем Владимиром Арбековым, Паульман и Паркман – изысканными еврейскими пианистками, и самой моей любимой «тетенькой папы» - Деллой Андреевной Ниеми (ее отец, Андерс Ниеми, был финном, мать – чистокровная американка. Блистательная Делла Ниеми жила в соседнем квартале, она во время Великой Отечественной войны маленькой девочкой попала в плен и осталась навсегда жить в России. А когда подросла, стала подругой моего папы).

Так с государственным общесоюзным клеймом дегенератов в восприятии лиц трудового подполья мы и жили, пока мама не решила, что я стала слишком умная, и пора меня настраивать на рабочий лад, готовить к одеванию на меня рабочей робы. А то «отец был тунеядец», а ей хотелось кататься на «Мерседесе» и лопать черную икру столовыми ложками. Папа же не мог отпустить меня, девочку музыкальную и восприимчивую, в компании подрастающих алкоголиков, что так активно проявляли себя в местном парке, насилуя девчонок на танцах и грабя ларьки.

Причина ухода моего папы из клана работающих умных понятна. Когда он был на работе, половозрелые подростки интересовались мною, мешая на пути в музыкальную школу. Отец принял «помощь» медиков, заботливо прооперировавших его кишечник. Только так  в стране советов можно было приобрести себе время, недостающее на воспитание ребенка с целью направлять на жизненном пути и вырастить гениальную личность по всем правилам педагогики. Начало творческой деятельности моего отца связано именно с педагогикой, продолжение – с переводческой деятельностью, а окончание трудовой программы произошло до такой степени нестандартно, что многие удивляются, как мог преподаватель английского языка и переводчик стать следователем по особо опасным делам. Но ничего сверхъестественного здесь нет, просто это был сознательный выбор во имя семьи, на её благо и процветание. Мы жили в тесной квартире вместе три семьи, кроме  нас еще родителями моего отца, мои бабушка с дедушкой и семья брата отца, — оттого мечтой моей мамы всегда была отдельная квартира. Папа прошел специальную переподготовку, чтобы получить работу в милиции, — там давали квартиры семьям служащих. Его неординарный ум и высшее образование в редкой тогда для нашего местожительства области знаний оценило командование. Но папа во всем, за что брался, находил удовольствие и действовал исключительно добросовестно, порой даже затрачивая больше сил, чем того стоило. Ему нравилось реабилитировать людей, в которых он видел стремление исправить допущенную ошибку. Папа начинал работать как психолог с такими оступившимися людьми, и многие из них были благодарны моему отцу за данную им, получившим срок, возможность исправиться, стать на путь духовного прозрения, эволюции сознания и возможность исправить свою жизнь, а стало быть, и жизнь своих близких, к лучшему. Осужденные ведь как на ладони, видны помышления и дальнейшие перспективы их развития. То, в какую сторону пойдет развитие, предсказывал папа, используя знания по физиогномике, графологии, психологии, гипнозу.

Папа брал под своё ведомство тех людей, в ком в первую очередь видел предпосылки доброты, воспитанности и внутренней культуры, а также, если он видел их попытки исправиться, их человечность по отношении к другим людям. Надо всегда верить в способность личности стать на более высокую ступень в развитии, на путь очищения души от наслоения грехов. Нельзя всё время только напоминать: ты — грешен, неси наказание. Так удваивать состояние вины — грех не меньший, чем убийство духа в личности. Отчасти настоящими преступниками являются те люди, кто не дает возможности другому человеку стать на путь очищения от грехов и исправления. Ведь здесь он нагрешил, а там — исправил, надо только дать личности поверить в чистоту дальнейшего пути исправления, а не лишать его надежд на право ступить на иную стезю, которая облагородит его внутренний облик. Папа верил в личность, в благородство человека разумного.

Карьерные мыши не стерпели это, подсунули ему рецидивиста, опытного актера, сыгравшего и обаяние доброты, и желание стать настоящим человеком, честным и умным. На самом деле зэк добивался расположения к себе моего отца, чтобы отомстить ему за освобожденного моим папой возлюбленного этого рецидивиста. «Актёр» использовал в тюрьме молодого парня, получившего срок за уличную потасовку, и пользовался им как типажом наивности для достижения своих грязных целей на поприще банковских махинаций.

Папа чувствовал, что этот осужденный неискренен с ним, но были засекречены документы, открывающие рецидивистскую деятельность  «Актера». Когда эти документы пришли, папа уже не мог работать по специальности, потому что у «Актера» были крепкие связи с волей, а на воле эти отморозки подбирались ко мне. Я очень ценю папино внимание и его добросердечность. Увидев однажды издалека, что за мной настойчиво следует грязный тип и пытается со мной заговорить, а следом за ним тянутся еще три таких же урода, папа стал ждать меня из музыкальной школы и его беспокойство за меня превзошло его желание работать в милиции. Папа же видел, как я наивна, мои заоблачные витания в поэтических грёзах, мои разочарования по поводу общения с одноклассниками, их недальновидность и пустоту. Поэтому он стал моим домашним учителем. Но никто не знал, как обернутся эти кредиты нравственности и игра со здоровьем. Отец загубил себя тем, что перестал доверять себе и своему организму, а верил только хирургам, для которых радикальный путь решения проблемы является единственно верным. Это был медицинский капкан: заботливость медиков превзошла ожидания усталого от гонки жизни организма. В таком расслабленном состоянии его и «взяли», как преступника с поличным, — а  исток «преступления» был всего лишь в любви к своей единственной дочери. Такую чудовищную цену заплатил мой папа государственной системе. Так в России обходится стремление направить ребенка на путь истинный, не дать опуститься, — стать на уровень деградации, как многие обыватели, не соображая, что происходит, а просто проживая в состоянии отупления многие годы. Исходом таких жизней бывает разоренная душа, потерявшая точки опоры и восходящие точки пути, забивая энергоцентры спиртным, а мозги – государственной политикой, запрещающей свободу волеизъявлений и индивидуальное воспитание во имя общественного «ку» перед правящей элитой.

Толпы оболваненных правителями «пингвинов» радостно размножаются, поверив нарисованной в газете купюре, а потом, обессилев от безденежья, бьют своего ребенка за все свои грехи, за своё отчаяние в собственной судьбе. Растерянный ребенок не понимает, за что его избивают родители, и начинает защищаться поначалу, потом понимает, что это бесполезно – они сильнее, замыкается в себе и, наконец, приобретает тот самый облик гражданина разорённой  страны, где процветают лишь законодатели правил, — ребенок, взрослея, звереет. Именно статус животного дает ему система узаконенного грабежа и откровенного безразличия к его судьбе, которую он «должен строить сам». Но эту постройку всегда ломают слоны от сильных мира сего, определяющие более чем скромное место человеческой единицы в стаде рабов.

Впервые внимание на себя службы госбезопасности папа обратил, когда я ходила в младшую группу детского сада. Из заграницы приехал знакомый папы, дядя Адик, они раньше вместе учились в институте иностранных языков, и Адик ездил в Индию, а папа, как самый успешный на курсе студент, помогал ему с переводами до поездки. Самого папу не пустили за границу, оттого что он был разведен, его первая жена была утонченной натурой и не выдержала некоторой неотесанности папы, мужчины же взрослеют позднее, их, собственно, делают взрослыми женщины, обратив в круг своих проблем. Дядя Адик привез диафильм и проектор, сказал, что проектор мне, чтобы я свои мультики смотрела. Папа уселся с Адиком переводить фильм. Это был мультик-пародия на советское правительство, в нём центральные фигуры компартии выступали пародийными рисованными куклами и каждая из них носила отличительные черты лица правителя. У куклы-Брежнева были нарочито густые брови, и он ими забавно двигал при разговоре, а сама его фигура походила на жабу. У Хрущева всегда под мышкой был початок его любимой кукурузы, и он забавно перемещал этот початок в разные части тела, забавно, будто початок ползал по нему, да и сам он весь в некоторых фрагментах был из кукурузы. Кукла-Гитлер был сухощавым, одетым в сухой лист человеком-веткой. Куклы общались между собой, под картинками стояли фрагменты их разговора на английском языке, папа переводил на русский, Адик записывал, советуясь с папой, правильно ли и так ли он понял отдельные фразы и как привести к литературному языку текст. Папа с Адиком развеселились, изображали голосами кукол, я смеялась. Мне очень понравился этот мультфильм. Он назывался «Бабизм-Ягизм и его последствия». Под Бабизмом-Ягизмом подразумевался коммунизм. Куклы пародировали съезды компартии и межнациональный обмен идеями общественного устройства.

На следующий день в детском саду я в экзальтации смеха играла с детьми, бросая реплики из «Бабизма-Ягизма…». Оживленной игрой заинтересовалась одна из воспитательниц. Я обычно в детском саду была грустной, мне всегда хотелось домой, и я каждый час ждала, чтобы за мной кто-нибудь пришел из родителей. А в тот день я смеялась с детьми, и воспитательница прислушалась к нашему смеху. Я рассказывала о мультике «Бабизм-Ягизм…» и на куклах показывала, какие внешние отличия у героев мультика. Воспитательница позвала заведующую, и мне пришлось подробно, уже без моих сверстников, рассказывать двум воспитателям и заведующей содержание мультфильма. После тихого часа появились двое мужчин и женщина, которых мы раньше никогда не видели, при них снова меня заставили рассказывать о мультфильме. Вечером, когда мама меня забирала из группы домой, с ней поговорили в кабинете заведующей, а придя домой, мы папу не застали. Дяди Адика тоже не было. Проектор забрали, и фильм я больше никогда не видела. Папа появился примерно месяца через два, он был коротко пострижен и вел себя неестественно. Мы уже не могли смеяться, он сидел и думал о чем-то сосредоточенно и долго. Так продолжались дни и недели. Мне подходить к папе не разрешалось, но он иногда реагировал на меня вялым взглядом и жалкой попыткой улыбнуться. Через несколько месяцев я уже общалась с ним, но он стал не друг, а мучитель. Допрашивал меня о друзьях из детского сада, постоянные подробные расспросы выводили меня из терпения и считались наказанием. Если я отказывалась отвечать, меня он бил. Так обработала отца государственно-медицинская система. После он оклемался, но вести себя сдержанно уже не мог.  Разлад произошел в нём самом, и мы с мамой, и бабушка с дедушкой страдали от скандалов, — это были попытки отца снова включиться в жизнь, стать прежним. Процесс восстановления длился настолько долго, что я успела  вырасти и по-настоящему оценивать ситуацию. Бьют — беги, дают — бери. Бегала от него, прятались с мальчишками, играя в войну. Повзрослела еще — папа стал наставником. Но надлом в нём остался, всё он видел через призму насильственного контроля. Это лишало прав и свобод.

 

 

Глава 2. ТЕЧЕНИЕ БЛАГОРОДНЫХ ВОЛН

 

Даже среди своих коллег или друзей можно почувствовать вдруг волну позыва к творчеству, будто скулящий маленький щенок отчаянно пытается выбраться из корзинки, цепляясь лапами за неподатливые прутья, крепко сплетенные и надежно хранящие от внешних ударов случайно проходящих мимо ног. Это не дает уснуть чувствам духовный опыт многих поколений, носителем которых ты стал, окунувшись в учения восточных мудрецов или классиков литературы. Во времени и пространстве ты пытаешься найти нишу, находясь в которой возможно будет вытянуться во весь рост, — я имею в виду рост внутреннего содержания человека, его духовную сущность. Время вынимает начинку, заменяя ее трухой суетных устремлений, а ты снова наполняешь себя философскими размышлениями, ответвления которых записываешь в электронную тетрадь. Это мило со стороны фортуны, прославленной своей неумолимостью, вдруг предоставить возможность истосковавшемуся по настоящему делу человеку, стать писателем и без подражаний, в которые толкают учения в университетах и непродолжительные беседы с профессорами, зафиксировать факты своего духовного взлета или неотвратимого падения кого-либо из прежнего твоего круга. Осознания чьего-либо падения скорее всего тоже виток твоего взлета, ведь зная о падшем, ты не полезешь в дебри падения, прознав структуру их содержания, как то мелкое предательство или подхалимаж с целью подкупа, — это самое безобидное из формул падения.

Уходить от пера для писателя — тоже часть предательства, которое он может исправить, отдалившись на время от толпы и посвятив себя творчеству, к примеру, в новогодние праздники, если время будней убила работа за кусок хлеба.

Но с моим папой все было несколько иначе: работа за кусок хлеба, да постоянная трескотня родственников по поводу недостатка средств, вывели его в лоно черного поля отчаяния, где качественно изменилось его отношение к миру. Он был один и не мог быть один, оттого, что был страстным собеседником, захватывающе рассказывал о военном и послевоенном детстве, о том, как его мать потеряла его младшую сестру Нину, ворвавшись в подъезд и увидев девочку под прессом раздавившего ее лифта. Он стоял стеной за меня, чтобы я не оказалась под глубоким воздействием безобразной в своей алчности толпы, всегда пугающей своих детей главной их бедой — отсутствием денег. Мы с местной детворой даже устраивали экспедиции по вылову мелких монет из ручья, красотой которого приходили любоваться влюбленные и бросали в воду деньги, чтобы вернуться назад к месту, где они чувствовали себя счастливыми. Так же проводились походы вокруг дома с привалом, — смешно, но мы искали деньги, чтобы помочь родителям стать добрее друг к другу и к нам.

Позже, через десять лет, папа спасал меня из дурной кампании, приманившей меня своим хитрым сочувствием («Даже погулять некогда девчонке, всё время только учеба да учеба). Эта компания отличалась вольным поведением и любовью к спиртным напиткам, но я этого не знала, они просто поинтересовались, как я живу, и я рассказала, а они были внимательны и даже угостили меня лимонадом. Два вечера я провела с ними, с моей стороны весь интерес к ним уже был исчерпан.

Когда мои родители узнали от подруги моей бабушки со стороны папы, Елизаветы Орефьевны, о том, с кем я общаюсь, были не долгие объяснения, всеми зоркими дворовыми бабусятинами моим родителям был предъявлен иск по отсутствию воспитания. Закончилось всё тем, что с моих родителей компания почти готовых бандитов потребовала выкуп за меня, и тогда «они от меня отстанут». Эти дряни всегда находились в поиске: они тоже искали деньги, но не на подарки родителям и еду, а на выпивку и поддержание вышедших из тюрьмы дружков.

Папа вытянул меня из их капкана, потеряв работу, но  он сумел объяснить мне, где мир, а где война, где грязь, а где золото и что является наиболее ценным для человека, что необходимо знать личности с волей закаленной и крепкой, такой, что ни один враг не сможет одолеть. Бусинке, чтобы не смешаться  с навозом, нужно иметь внутренний движок, толкающий ее к свету — и человеку надо иметь внутри поплавок, способный обнаружить в нём течение благородных волн.

Но когда человек выполнил огромную свою задачу, когда он осознал, насколько велико его приобретение — спасенная судьба его ребенка, то желание некоторой благодарности огораживает его забором под электрическими проводами. Этих проводов я и боялась, оттого и редко приходила к отцу, отдаваясь без остатка творчеству, — поэзия не отпускала меня, — выйти из творческого русла, спуститься на землю из поэтических грёз было немыслимо. В круг моего общения входили очень немногие люди, по существу единицы, все они и сами были из творческих кругов: среди них были поэты, художники, музыканты, композиторы, актеры. Потом возникло желание часто встречаться с ним, чтобы рассказывать ему обо всем на свете, вместе пародировать неудачные моменты жизни, чтобы выйти из лабиринта неудач, но таких встреч было всего три, и вскоре наступила его смерть, — сердце не выдержало перегрузок.

Я прихожу в мыслях к отцу, как ходили ученики Конфуция к учителю, и тайная сила мысли дает мне новые волны сил. Как молитва учителя переходит к ученику и сохраняет его знания от порчи сомнений в их достоверности, так и знания, данные мне папой, дают мне путеводную  звезду на жизненном пути. И только страстная любовь к поэзии иногда ослепляет, и бросает к новым людям, которым нет никакого дела до меня и моих стихов. ­Этим несчастным нужно только денег и больше ничего для  счастья. Деньги — их кумир и цель, их конёк. И это факт гнусности, оттого что их конёк бескрыл, — они покупают себе крылья вместе с билетом на самолет, что везёт их на курорт.

Чтобы киви получил крылья, надо как минимум, сделать ему операцию, — чтобы деньги перестали быть кумиром, нужен пилот, что высадит курортников на острове войны с целью  показать их ожиревшим организмам, где она, правда жизни, их выхоленным телам — где настоящая зарядка, их сальным пробкам в ушах — где звуки о помощи. Тогда благородные волны принесут их к мысли о спасении души, и вероломные мысли затаят уголок спасения нуждающихся в нём.

Бедный повзрослевший ребенок с глазами мудрого старца, ты говоришь истину, ослепляя своей правотой и выводя на чистую воду своих мучителей, так спокойно выслушивающих тебя и невозмутимо кивающих в такт слов твоих, выстраданных кровью сердца. Даже те, кто мог бы протянуть руку помощи, не решаются это сделать, оттого что ты пугаешь своим блестящим умом. Что остается этим скучным слушателям, если они сами за всю свою жизнь ни разу не достигли ни одной из твоих мыслей, не продумали и не прочувствовали глубину  мировосприятия предметов бытия. Казалось бы, самые достойные вопросы внимания человека разумного касаются самого человека лишь косвенно, когда он, пробивая напластования препятствий, тренируя свое противостояние, пускается к неведомым вершинам. Дитя милое, ты достойна счастья, но твое счастье иного свойства, — это радость мысли, ее продолжения, ее развития и ее открытия для других мыслящих существ, не каждый из которых достоин твоего внимания.

 

 

Глава 3. ХЛОПУШКА

Всего-то хлопушка — а сколько шума из ничего… Я была влюблена в своего преподавателя и, чтобы обратить на себя внимание, во время того, как он вошел в аудиторию, воспользовалась чудом пиротехники.

—   Вы отчислены из университета, выйдите вон!

Как это впечатляюще прозвучало! Как эмоционально!

Я не пыталась оправдаться, просто поздравила с Новым 1995 годом, улыбнулась — и… далее последовали несколько изощренно приветливых пожеланий, наводящих восторг на присутствующих студентов. Еще   далее следует едва переводимый с ангельского на человеческий текст  примерно следующего содержания:

— На день рождения подарю тебе целую коробку «Капучино».

—   Пить будем вместе.

—   У тебя что, есть кипяток?

—   Не только, даже теплая вода всегда найдется…

 

Кто устоит против остроумного поздравления и наигранно вежливых пожеланий?! И глупо говорить «Ах, если бы…», когда всё уже позади, и только дым воспоминаний щекочет ноздри и влечет в туман философских размышлений. Время подрезает крылья любви. Символика логична и точна. Эта любовь, эта беззлобно хлопнутая новогодняя хлопушка  принесла сначала четыре года пылкой любви, затем десятилетие одиночества, опустошающего душу. Долгое время я даже не могла устроиться на работу, оттого что у моего бывшего почти мужа (мы ведь и зарегистрировать наш брак собирались всерьез) всюду были подсадные утки. Эти ценные кадры —  пьющие интеллигенты — радушно встречали нас на улице во время вечерней прогулки или дневных побегов по «делам», между которыми он непременно надирался так, что, бывало, посреди дня вдруг падал лицом в матрац и застывал до вечера в этой мерзкой позе неодушевленного существа. Позже мне приходилось просушивать матрац и стирать за… трудно сказать любимым… всё бельё, — он вёл себя подобно грудному младенцу, даже срыгивал и какал в штаны, несмотря на статус гомо сапиенса и почти академика. Никакие разговоры с ним о том, что он губит нашу любовь, не помогали. Подсадные утки после нашей размолвки наградили меня презрением и в базы данных поместили какую-то липовую муру, из-за которой меня нигде не брали на работу. Сейчас я всё-таки устроилась корректором в редакцию газеты. Но полгода назад была уволена с аналогичной должности, когда после двухлетней моей службы в этой редакции кто-то из подлых студентов, очевидно, которым я не дочитала лекции  на его курсе философии (он пил — я читала вместо него по своим записям свои мировоззренческие опыты в области познания смысла мира). Другой преподаватель им не поставил зачеты, и они, помня свои жалкие ползания возле деканата, накапали на меня главному редактору. Тот рассвирепел и купил дизайнеров, те сфабриковали мою некомпетентность, так я оказалась на улице. Теперь, если меня вновь уволят и если к тому моменту у меня не будет ни гроша, чтобы поехать попытать счастья в Москве — поступить в Литературный институт, найти творческую братию, свою плеяду поэтов и устроиться на работу в один из моих любимых толстых литературных журналов, которые я с удовольствием почитываю сейчас, но частенько нахожу досадные опечатки (вот бы там — корректором), — пойду работать в библиотеку, чтобы оказаться в предельной близости к моим любимым журналам. Я скрепя сердце говорю об этой перспективе, оттого что знаю о тупости контингента, согласившегося однажды за жалкие гроши проводить время в стенах административного здания. Не представляйте только сразу туповатый взгляд сквозь опущенные на нос линзы, этакий зевающий облик полубольной молодящейся старухи. Теперь смогу снова быть библиотекаршей, только если мне дадут в моё свободное время писать на служебном компьютере мои личные произведения и увеличат зарплату. И никакая квакалка мира сего не станет раскрывать мням-няльник, дабы возбухать против меня и срочно дать мне Ц.У., а именно, ценные указания. А если станет, то я запихаю назад ей в пасть эти указания. Тупота сих квакалок уже давно находится за пределами моего терпения.

Я не могла предположить, что мой избранник настолько привязан к алкоголю, что даже такие яркие чувства, в водоворот которых мы были погружены, не смогут остановить поток пьяных пристрастий моего возлюбленного.

Я обратилась к папе за помощью, — нужно было устранить из моей жизни пьяное чудовище, постоянно спящее после принятой дозы, размеры которой доходили до хорошей порции пищи в визуальном объеме.

Мы пришли вместе, я полностью положилась на эрудированность моего папы, и незаметно удалилась, оставив двух мужчин разговаривать о жизни.

 

 

Глава 4. МАМА

Моя мама от рожденья впитала в себя доброту и широту души русской деревни. Она и сейчас может запросто отдать свои последние крохи, слепо веря во что-то сверх разума, в то, что, видимо, спасало ее, когда при ее рождении она осталась в живых, вылетев из лона моей бабушки, когда та спрыгнула с грузовика во время эвакуации 24 марта 1941 года. (По стране уже ходили толки о предстоящей войне с фашистами, и людей эвакуировали, чтобы спасти нацию от вымирания).

Эта невесть откуда взятая сила спасала ее и в младенческом возрасте, когда ушедшие на заработки взрослые оставляли своих младенцев одних, чтобы заработать на жизнь, а малыши сосали вложенную им в рот марлю, облепленную вокруг хлеба, размоченного водой, напополам с горючими слезами, — это было их питание. Баба Аня рассказывала, что мама высасывала весь хлеб из марли. Значит была жизнеспособна. Такие дети, по существу жертвы войны, начинали ходить только к трём годам.

Каждое лето с моей бабаней, ее сестрами, их мужьями и детьми, —  уже после войны, уже когда тетя Тася вернулась из фашистского концлагеря с дядей Кузьмой и крохотной тогда дочкой Надей, это после Польши, где бывших военнопленных, узников германского концлагеря, откармливали и лечили, — моя мама ездила в Безводное и там «гоняла собак». Мне было непонятно это выражение, и вообще для чего нужно было «гонять собак»? Я всё своё детство играла с мальчишками в войнушку, а после семи лет меня определили сразу в две школы и пришлось играть на пианино, дабы ублажать папин слух Бахом и Моцартом, а не только воплями соседей, что «Аленка  с мальчишками опять стекла разбили и веревки с бельем порезали на парашюты для своих каких-то раненных!..» или «Взорвали у костра за линией коробок спичек и мой Вася пришел в продырявленной новой рубахе!..», а также «Угомоните вы свою Аленку, она с пацанами сожрала всю морковь у нас, с чем теперь зимой суп варить, ой, беда на нашу голову!?!»

Но когда я обратилась к Баху, Генделю, Моцарту и Анне Магдалене Бах, к Паганини, то соседи перестали вопить, а пацаны провожали меня с нотной папкой до дверей музыкальной школы первый год, а потом нашли себе другие занятия, как то картинг и физика. Так мы объявили мир по всей округе, и больше никто не использовал недосушенного белья, что висело на улице, для парашютов, чтобы спасти раненных русских солдат, за которыми мы «ухаживали в огороде». «Раненными» были будущие физики Миша Гармаш и Вова Василькин. Им-то мы и скормили «всю морковь», отмыв ее и очистив у Смирновой Ольги дома. Им, оказывается, было смешно, они ржали до одурения, когда мы, салажонки, всерьез «ухаживали за раненными». Мы перевязывали им расцарапанные для нас, для правдоподобия, коленки и руки, и даже голову Мише Гармашу я лично перевязала однажды, потому что он лучше знал, где его ранило. А вот Андрюшку Патуткина, моего ровестника и друга по детсаду, всегда ранило в грудь, в сердце, и он «умирал», когда я уходила за бабушкиными пирогами, но сразу оживал после перевязки. Мы так же всерьез «стреляли по фашистам» (фашистами, кстати, были местные вороны, кошки и собаки, а также злые бабки, одну из них за постоянный лай на нас, мы даже прозвали "овчарка"). Лежа за кустиками, так что платьица едва прикрывали белеющее нечто (пардон за пикантные подробности), «стреляя», мы вправду верили, что боремся,  и таскали с домашнего стола для них, «раненных», бабушкины пироги, вареники и булки с маслом и сверху — сахаром. Когда мы, спустя пять лет встретились вновь, то большие мальчишки мне сказали, что это они для того, чтобы накормить меня, были «раненными», а то моя мама жаловалась, что я дома ничего не ем, и она боится, что я чем-нибудь заболею от недоедания. Хотя такой факт был почти абсурдом в брежневские времена. Тогда голодали только зэки в тюрьмах, и то в качестве дополнения к наказанию. Сейчас, в России первого десятилетия двадцать первого века, это стало нормой для малообеспеченных людей, которые, собственно, своей слабостью и неумением найти себя и создают комфорт высших классов, буржуазной элиты.

Родившись перед войной, моя мама получила воспитание в сталинском детсаду с присущими тому времени чувствами потенциальной ответственности за свою деятельность и жизнь ближних, поэтому она всегда впаривала мне в мозги весьма ценные по ее мнению указания по поводу различных жизненных ситуаций, в которые я могла когда-нибудь попасть. Поначалу это развлекало меня, но вскоре стало бесить, а позже принесло множество неприятностей, связанных с отношениями в коллективе таких же подростков, как я. По причине того, что я, будучи поздним ребенком, всегда была опекаема старшими, знала больше своих сверстников, то мне хотелось и одноклассников своих предостеречь от грозящих им бед. Это было смешно и непонятно, поэтому меня начали сторониться, а потом, попадая в ситуацию, от которой я предостерегала, удивлялись и пытались благодарить меня, выспрашивая что либо о будущем.

Мама же, будучи всегда щедрой натурой, пыталась подкупить вкусностями и ягодами из нашего сада всех, кто был настроен против ее любимой и единственной дочери.

Однажды от мамы прилюдно я получила весомую затрещину за то, что сидела в милой вечерней беседке с мальчиком старше меня. Он был мариец, его звали Саша Николаев, и всё это действо происходило на турбазе «Сура». Саша показал мне однажды поляну с клубникой, это была настоящая речная клубника с листиками, расположенными прямо по контуру ягодки, не как у нашей землянички.

Моей маме нажаловались отдыхающие турбазы, где мы отдыхали в то лето, что я с ним целовалась, и он обнимал меня, как взрослую. По мнению толпы, деревенский парень мечтал получить стоянку в городской квартире, заполучив от меня заветное согласие. А мне чудилось, что он меня любит и хочет жениться. Своей наивности я до сих пор стыжусь, но мне всегда хочется думать о людях лучше, чем они есть на самом деле.

Мама всегда была человеком, наделенным чувством грузоподъемной ответственности за моё будущее, оттого мне так доставалось, — мне или убедительно врали, чтобы я отказалась от своего дерзкого решения, или убеждали на примерах в правильности мнения взрослых о предмете внимания. Действовало. Я была беззащитна перед узколобыми мудрецами  мира сего, насмерть закрепощенными рамками приличий и разных там ответственностей. Их крутые скулы, склоненные надо мной в экстатическом припадке доступных ребенку изъяснений (извращений), приводили в отчаяние моё недозревшее желание сопротивляться. Моя внутренняя армия сопротивления частенько терпела полный крах, и мечты рушились о ледяные глыбы хрусталиков, воткнутых в моё безобразное поведение. Оно было действительно безобразным. Самым вопиющим фактом моей четырехлетней от рождения безнравственности, было есть мороженное, когда «в семье денег на хлеб не хватает», и это при том, что двоюродному брату Алеше (мы жили в одной квартире с братом моего отца и его семьей) родители покупали даже машинки, а мне пластмассового пупсика было не допроситься. Бесполезность просьб сказалась парадоксально: когда я подросла, то родила двух подряд «пупсиков» себе, оттого, что в детстве игрушечных не покупали!!! Вот вам, взрослые!!! Вот вам и еще раз вот!!! Сейчас, в начале двадцать первого  века, молодежь не лезет за советом к старшему поколению, а знает, что ей делать. Они ржут над нами, — мы верили в коммунизм, жили с идеей, которую время обратило в бред, и, оказавшись у разбитого корыта, мы не вправе, по мнению молодежи начала нового века, острить своими советами и мудрыми изысками. Наше дело — тихое, — посапывать в две дырки, пока они, активные деятели новой России, делают нам страну, приведенную к абсолюту запустения за годы нашей слепой веры в светлое будущее, которое наши предки увидели в сталинских снах о жизни в стране Советов. Вот как раз советов как таковых им-то от нас и не надо. Круто, не так ли?..

Вот вам, взрослые!.. Вот вам и вот!.. Это я «разрешила» родить пятнадцатилетней подружке моей старшей дочери, потому что ее детсадовский друг нечаянно сделал ребенка девочке, угостившей его шоколадом. Им просто было не во что поиграть, а было здорово. Девочка позвонила Юле, сказать, что у нее нет месячных, а мама Юли, то есть я, может сказать, «где врач находится». Я не знала, сколько девочке лет, но думала, что она ровесница моей дочери и ее детсадовского приятеля, оказалось, она младше на два года. Вкусно же они поели шоколада! Хорошо, что без моей Юльки, а вдвоем. Девочка зачарованно шептала мне в трубку: «Я ведь наверно беременная…». А я ей сказала: «Ну и что?! В Средней Азии рожают в 12 лет, и никому ничего не говори, а то эти злыдни мудрые тебя затащут на аборт».

Но, узнав, как долго не было месячных у девочки, я приойкнула и слегка присела на край дивана.  Идиоты же ее родители, — они пищат, чтобы эта салажонка записалась в бассейн, а то «разжирела совсем!». А девка-то серьезно беременна, ей уже через три месяца рожать. Весело. Но всё обошлось как нельзя лучше, и родила, и ребенок здоровый — девочка, вот только дочку пятнадцатилетней мамы  удочерила бабушка, то есть мать салажонки, что угостила приятеля шоколадкой, а он ее в знак благодарности дефлорировал, орел такой. У меня совесть другого качества. Я, узнав, что моё старшее сокровище стало объектом неусыпного внимания отнюдь не ровесника, не мальчика, но мужа, так сказать,  который старше ее самой на девять лет, приказала ей родить и не заниматься больше резиновым безобразием. Солнышко меня послушалось, доверчиво поведав о моем приказе своему гурману (девочка-то у меня ой какая красивая, аналогов нет в природе). Свадьбу сыграли, ребенок родился, так что я в сорок лет стала бабушкой, с чем и поздравить не грех. Моего внука зовут Сергей Максимович. Ходит ножками с девяти месяцев,  довольно крепенько. Сейчас — одиннадцать месяцев: восемь зубов, глаза карие, волосы — белые, говорит слоги, жонглирует звуками, встречает меня радостными возгласами, это мой лучший дружок теперь, другого и нет будто бы.

Папа мой был бы жив, — от счастья обретения радости к нему вернулась бы молодость.

Харакири бы не свершилось.

Однако общество потребления не способно на авансы, оно всегда требует предоплаты.

Глава 5. САЛАЖОНКА И О СТИХАХ

Пятнадцатилетняя роженица оказалась крепким орешком: хранила свой секрет до самых родов. Когда мои дети напомнили мне о том телефонном разговоре и о подруге Толика, с которым моя старшая дочь ходила в детский сад,  Салажонка дала свой номер телефона им, и я объяснила ей, где врач, который ей пригодится перед родами и поможет подготовить ее мать к новости. Психологическая поддержка была необходима и матери, поскольку ее могла и кондрашка хватить ненароком, и девочка могла пострадать при этом и морально и физически, — взрослые же звереют от несостыковок их мечт с глупейшей реальностью. Самой мне приходилось шифроваться, иначе родители юной мамы, пожалуй, и на мне могли возместить свое негодование. Весь вопрос оказался в бабке Толика. Она брыкалась руками-ногами, инфаркт ее не хватил, но бабуся навязала юному отцу мысль, что он просто «поиграл» и не имеет никакого отношения к своему ребенку. Вот она, бабская озверелость. Проблем не надо. А малышке, салажонке, значит, с «игрушкой» этой нянькаться одной?

Бог есть на земле и на небе. Мама-девочка не думает, что ее дочка — игрушка и недоразумение. Она ее любит, и ребенок платит ей тоже любовью. Салажоночка ждет, когда ее родители, удочерившие ребенка, принесут ей сокровище с голубыми глазками-незабудками. Девчушечка родилась очень крепкая, — у недоростков дети рождаются всегда крепкие, потому что организмы их молоды, не отравлены выхлопными газами, пестицидами и гербицидами.

Салажонке сняли квартиру, она теперь восемнадцатилетняя дама, — прошло три года. Ее мать, когда салажонка родила, сразу вышла в декрет по уходу за ее ребенком, а мама-сестренка закончила фармучилище и устроилась работать в аптеку, чтобы ее малышка, официально оформленная как сестренка, не знала нужды, была социально адаптирована.

Толик тоже учится, но о своей дочке ничего не знает. Бабуся его постаралась. Она растила мальчика одна. Родители Толика погибли в одну минуту оба сразу в автокатастрофе, когда их сыну было девять лет. Я помню, как мы с Толиком и его бабушкой вместе ходили во Дворец культуры на занятия живописи. Мои дочки и Толик бежали впереди нас, но Толик отбегал от них подальше, бросался на рыхлый снег и колотил руками, доставая до земли. Он бился к матери и отцу. Мальчик видел, как зарывали его родителей, накрыв их крышками. Процесс погребения проходил на его глазах. Психологически понятно, почему он бился в землю, — он стучался к погибшим родителям в поисках душевного тепла. Он и салажонке рассказывал то, что не рассказывают просто девочкам, а только маме или папе — самым близким людям на свете.

Она перед родами позвонила, благодарила меня, сказала, что счастлива и многое поняла за время ожидания ребенка, и что УЗИ определило девочку. Салажонка спросила меня, как ей назвать малышку. Я, не задумываясь, произнесла: «Оля». Это была дань памяти по нелепо ушедшей двадцатилетней поэтессе, писавшей детские чистые стихи. Теперь можно сказать, что она заново родилась.

И о стихах. Это были стихи, незамутненные сильной интеллектуальной мыслью и завораживающие своей непосредственной пустяковинкой. Именно поэтому они снискали такое огромное количество поклонников среди растущих интеллектуалов, не достигших и хоть какой-либо последующей ступени на пути своего развития. Они застопорились в этой боли по ушедшей подруге, чья нелепая смерть привела их в тупик лабиринта, где эти несчастные построили памятник детству — ей и могильную плиту — себе, ибо как поэтам им нужна стезя, а на их стезе стоит во весь рост горе, заслоняя больше чем полмира, почти весь мир. И с этим вряд ли что можно поделать, оттого что шок, вызванный ее смертью, сильнее, чем возможность перерасти утрату. Круг этих молодых поэтов стоит вне сакральных связей. Для них сакрально лишь горе. Чтобы перерасти это горе, нужно родиться заново.

Есть взаимообразующие нити человеческих связей, по которым узнают о наличии святого в их носителях. Такие нити дают учение и любовь. Человек бывает если не повязан, то зависим от объекта страсти равно как от объекта изучения, и то наполнение интеллекта составляет именно не зависимость, а необходимость существования в той параллели, которую дает личности учение или связь любовных уз. Наличие этих взаимообразующих нитей не предполагает отчуждения от свободы, потому что настоящую свободу человеку дают крепкие знания, когда он может поступать согласно своим внутренним порывам и своим логическим доводам. Любовь это также знание на уровне тонкого эмоционального восприятия всех вещей и понятий, сопряженных с объектом внимания. И вопрос о свободе в феномене любви относителен, ибо замыкает в круге общения двух субъектов.

В случае утраты наступает возврат эмоций и переворачиваются коды восприятия. Человек начинает принимать или воспринимать информацию через болевые фильтры и снижается уровень обобщения восприятий, а через обобщение мы познаем сущее, через правильное обобщение, не лишающее объекты их значимых точек, по которым об их существовании узнает носитель взаимообразующих нитей. Эти нити потому и являются взаимообразующими, что мнения о предметах и память о носителях восприятия этих предметов хранится в чувственном восприятии не одного субъекта, а двух и более. Поэтому в сознании потерпевших утрату  молодых поэтов горем и болью заблокированы посты чувственного восприятия, оттого они и не могут дать адекватную оценку собственным произведениям и стать на ступень выше. Боль — достаточно сильный двигатель и носитель их кодов восприятия. Движение идет исключительно внутрь боли и претерпеть такое сложно особенно оттого, что чувства уступает разуму, ибо вне понимания и логики находится преждевременная смерть той маленькой поэтессы, которая для них была символом их душевного благополучия, их магнитом.

Действительно, от горя и утраты цепенеет разум, и в этом послешоковом состоянии чувства не раскроются, они свернуты в кокон. И пока ребята не проживут свое горе и не освободятся от внутренней зависимости и необходимости находиться в своем панцире, узколобость их видения поэзии останется на прежнем уровне.

2007 2 февраля

 

Глава 6. БЕЛКА

Гоняют, как белку в колесе, не дают работать, оставляют перед закрытой дверью в замкнутом круге непрерывных страданий. Беспрерывные мысли о том, что в любой момент меня и моих детей могут оставить без куска хлеба и средств к существованию. Такое положение вещей приводит если не к физической смерти сразу, то к духовной смерти наверняка, если уже не веришь в человеческий разум и лютая алчность денежных мешков постоянно отодвигают все дальше границы предела. И ведь все мои палачи облачены в мантии сострадания: «У тебя же дети…». Да, не пупсики, и есть хотят, и жить, и нелегко им не меньше, чем их матери, которую зарядили вместо пушечного мяса и футболят от одного работодателя к другому, да посмеиваются, а нашла место, так норовят спихнуть и воссесть вместо тебя, изображая полноправие и законность. Только вот человеческие качества извращены в обратной пропорции доброты, зависти и злобы. Так и хочется напакостить тому, кто чуть выбился вперед, запихивают на место и приговаривают, дескать, сиди не вякай, знай сверчок свой шесток. Если бы все человечество мирно посапывало на своих шестках, то у нас никогда не родились бы ни Достоевский, ни Чехов, ни Бердяев, ни Сахаров, Чайковский, Блок, Владимир Соловьев. Тупота почему-то является мерилом, сделать из мыслящего человека  болвана не трудно, если очень стараться в стиле работодателей и правящей элиты начала ХХI века. Вместо настоящих писателей, поэтов и мыслителей везде проталкивают коммерческих писателей, пустых болвашек с попыткой облагородить этот человеческий мусор и сделать из него музейную редкость, в то время как истинный цвет нации выбрасывают на помойку, — не угодны. Зато, услышав о позорном инциденте, делают удивленные физиономии, когда общественные блюстители нравственности, эти рупоры ответственности, вдруг выявляют факт смерти или деградации опустившегося интеллигента, весьма убедительно натянув маски сожаления и потирая рука об руку, — это чтобы случайно не захлопать в ладоши от счастья достигнутой цели. Они так любят захлебываться новостями, мило шушукаясь в стаде таких же деградантов, у которых картина мира перевернута наискось, так что они видят в иной перспективе проявления идиотизма и маразматического алкания зла, — горе  их жертв заряжает их позитивной энергией.  Иногда они спекулируют на православии, например,  зарплата в пост не нужна или поработал — отдохни (с ударением на второй слог), иначе так это можно выразить: «Просто сдохни. А то мой карман не пополнится,  — я же уже поставил на твою смерть фишку. Результаты спора должны быть в мою пользу! И мне плевать на твоих детей и на тебя, а в особенности на то, что с тобой будет, если тебя лишить средств к существованию. Это даже забавно —  ползающий на карачках кусок былой интеллигентности, загибающийся винтиком перед шпунтиком, источающим запах свеженапечатанных денег».

Буржуазная логика создает бесподобную гибкость.

Какой гений зла пробежал по России, немудрено догадаться, если  священные понятия становятся мишенью для насмешек, едких фиканий дам, также как и деловитых полумальчиков,  красивых какой-то мертвой красотой и пластмассовых изнутри. И вот эти сорняковые брыжжи тыкают своими отростками пальцев в кого угодно им не понравившегося и выпускают яд искалеченного бывшего русского языка, делясь житейским опытом с приятелями: «А ты его прищелкни — будешь прав!»

Непонятно, зачем этим аморалитетам дали право высказываний, прессу и право пользования СМИ. Им помолчать бы, умишка набраться, а они уже из телевизора вещают (насыщенные своими познаниями в области «плейбоя») о мироустройстве и возможных изменений в жизнестроительстве, ими проповедуемом. Они же больше знают обо всем, оттого что никогда ни о чем не задумываются, — ум отъели. Лапы у них вырастают, и этими лапами они готовы задушить всех, кто на их пути, превратить в «белок  в колесе». И найдут ведь способы напакостить, находчивые такие, им только шепни и оплати услуги, — телефонным террором добьют любого.

 

Глава 7. ДРУЗЬЯ — ВРАГИ

Я нахожу частицы лучших проявлений своей духовности в прежних друзьях, тех, что знали меня еще юной девочкой, и вижу, насколько сильно я изменилась. Эти изменения моего характера, словно свидетельства утраченных иллюзий, тогда жизнь — это лучшая иллюзия, ниспосланная человеку. Меньше нежности, меньше доверия и еще меньше, если не полное отсутствие апатии, которую раньше я принимала за стремление к определенной цели, а на самом деле это лишь духовная юность, не изувеченная гонкой жизненных устремлений и завоеваний.  Эту абстрактную нежность, не имеющую конкретного направления или объекта, мило ощущать в непринужденном разговоре с бывшим страстным поклонником, и наверняка он в этот момент собирает в мыслях мозаику нашего нежного общения, а в реальности находит уже то, что не привлекает его внимания.

Непосредственность свою обнаруживаю случайно в случайно мелькающем рядом поэте, которого я не могла принять за друга тогда, а теперь… Странно, почему именно он стал носителем той непосредственности, на которую покупались многие мои почитатели? Неужели он так хотел приобщиться к моему миросозерцанию, что случайно похитил исконно моё обаяние юности?..

Ранимую гордость я тоже нахожу, но теперь она стала уродливым и болящим шрамом, а в юных поэтах она видится недозрелыми составными крыльев, недоразвитыми крыльями.

Я хочу снова стать нежной и привлекательной, но эти развитые крылья пугают взмахами людей. Они шокируют и отвращают потому, что нет рядом сильного, — только лишь мелкие грабители моей сокровищницы, так ярко теперь блистающие моими прежними достоинствами. Грешные, грешные  люди, они смеют называться друзьями, не желая видеть и слышать моих тонких страданий, причиненных утратами и обретением ими моих утрат.  Это всё бывшие друзья, покинувшие меня, бросившиеся с добытыми ими моими сокровищами навстречу суетности и приобретению авторитета. Мое имя они помнят, но лишь вскользь, как вспоминают настоящего владельца замка родственники, разорившие отца своей игрой в рулетку.

Их обретения теперь не отнять. Можно лишь убедиться в присутствии качеств, так родных мне, так поднимавших меня над толпой марионеток, что в том полете я,  очевидно, потеряла курс и сбилась с пути. А в это время друзья — враги похватали все мои выигрышные фишки и стали играть ими на своем поле, не пытаясь нагнать на пути и отчасти поделиться награбленным у меня же. Браво! Хапуги, обольстившие меня своим вниманием и неприкрытой игрой в добродетель, теперь на конях и брезгливо трогают кончиками пальцев простертые к ним руки вместо настоящего приветствия друзей, вместо того, чтобы поздороваться, —  налет сочувствия с истинным равнодушием, разбавленным красным льдом — их прежней искренней кровью друзей, готовой влиться в мою рану для братания. Но как я могла смотреть на их игру сквозь пальцы и не предпринять козырного разворота на вираже?! Мне было жаль их, мое живое сердце всегда принадлежало им без остатка, и они воспользовались этим, как жадные дети вокруг обряженной в сладости елки.

И совсем уж неожиданно для себя я обнаружила ненависть и злобу в отношении меня в своем самом близком друге. Оказалось, он кормился возле меня моей любовью и нежностью, сам же набивал свою пустоту моими богатствами, и теперь, преобразившись и обернувшись ко мне обратной перспективой, он удивляет бывшими моими богатствами своих почитателей. Это не базар: твое—мое, это неблаговидные факты жизни. И где теперь твое, где мое — сам Бог не разберет. И чья сама-то я — неизвестно. Богова, наверное. Дети выросли, мужем новым так и не обзавелась. Истинно Богова. Ненаученная салажонка.

 

Но все тучки и туманности восприятия мира побеждены случайной выползкой в свет, — вот увидела мило прогуливающегося журналиста с его благовоспитанной семьей, царапнуло ощущение привязанности, даже магнитного притяжения к этому фрагменту действительности и захотелось жить, вдыхая легкими воздух счастливого благоденствия в упоении страстью интеллектуального общения. Но прошли мимо друг друга, как послушные факты разумного бытия: он — с женой и взрослеющим дитем, я — со своим ощущением счастья от внезапной встречи и узнавания того счастья друг в друге, как в зеркале. Вдохнули — расслабили энергоцентры — выдохнули, а счастье засело в легких и благоденствует солнечным сиропчиком, обволакивая сознание. Прошел — увидел — победил, — цезарианская монограмма в лицах и походке. А счастье осталось в глубине сознания и теперь любую мерзопакостность внешнего мира легко сгладить, обобществить и превратить в абсурд, ибо ты счастлив и ты этим сильнее всего на свете. Даже если теперь земля разверзнется под стопами твоими по каверзной шутке природы, ты пройдешь над бездной легкой походкой и не заметишь какой-то там пропасти как можно не заметить временную облачность или грозу, если ты увлечен. Береги эту радость, она твой стержень и твой накал, коим ты пользуешься как своим голосом для общения с людьми.   2007, 4 марта

 

 

 

 

Глава 8. Мысли — мюсли

Вместо шоколадки билет на маршрутку или газету «Работа для вас» — такое жесткое самоограничение! Хотя шоколадка для беспрерывно ищущего работу — как раз то, что необходимо для восстановления сил и прилива новой энергии. Рабодатели когда-то были тоже ищущими работу, безденежными и уязвимыми. Главное не терять самообладания и вовремя поймать струю свежего воздуха, особенно когда что-то не получается. Полуспящая сомнамбула широким жестом предлагает соискателю на должность присесть и заполнить резюме. Вакантное место огорожено колючей проволокой под высоким напряжением и зарезервировано за подругой жены сестры рабодателя. Как тут проникнуть в эту замкнутую систему, которая предусматривает сохранение герметичности компании. Вход-выход отсутствует. В наличии лишь трупы резюме — ишь, развалились по столу квелой стопой и претендуют на целую полку! Смешные они, эти соискатели, сморкаются чуть что, нервничают, — и зачем нервничать, лучше купили бы, хоть и на последние копейки, но все же шоколадку — выше нос, не грустить! Так и работу найти можно! Это только грустному отказывают, а уверенному отказать в месте не посмеют — хоть на три месяца, на испытательный срок, да возьмут почувствовать, как пахнет кусок трудового хлебушка, не крупной солью посыпанного, а нежной колбаской накрытого. Вкусно…!… Прикипает колбаска к сердечной мышце, — и влюбленному жрать хочется, плавятся пластмассовые наполнители, выкипают жировые прослойки. Таков закон жизни — всё лишнее перекипает и испаряется. Только вот получается, будто и я, соискатель, как бы лишний. Мало поводов для улыбки: денег всё меньше, расходов всё больше. Газет на тему поиска работы прибавляется, тем не менее рабочих мест нигде нет. Все усохли. Как-то неденежно и невкусно стало жить. На проявления духовности представители общества потребителей смотрят как на зимнюю муху в фойе кафе, случайно уцелевшую, очевидно, держится она исключительно на табачном дыме. Дикая муха прекрасной русской словесности, усюсюканная теплом вонючей кафешки, чувствует себя насекомым-невидимкой. Так и поэты в России нового века — в бермудском треугольнике неслышно, о чём ты. Можешь просто сказать, что ты поэт и сесть за любой столик, платить всё равно придется. Оплаченные перфомансы как собственноручно оплаченный венок на собственную могилу или заказанный именинником себе же подарок для облюбовывания предмета гостями.

2007, 8 марта

Ёжиковатая натура или Верблюжья колючка

Пройдет — не фиалковым взглядом одарит, а кипятком с перцем сбрызнет. Слово вещает — будто изрыгает огонь. Студентка платного вуза. Жалко ей денег, ой как жалко, — от сердца отрывает, оттого и зла, как сто разъяренных удавов. А может она пользует на завтрак-обед- ужин исключительно удавочный паштет, вот и кожа у нее, как шкура, и взгляд неласков, таким и баобаб перешибешь. Смотрит на человека, словно на подопытного животного, а походка… боевая лошадь, услышавшая звук трубы. Пантера, вышедшая на охоту в голодном виде с минусовой температурой сердца. Интересно, данный орган мутирует в ее организме так же, как мутировали доброта, нежность, женственность, или иначе? Кругом шипы, ей в качестве украшения пошла бы не цепочка, а ошейник с шипами и кастеты на руки. На фейс (это не лицо, это именно фейс) — маску фехтовальщика, в плечевой шов одежды — нашивки с мощными иглами наподобии динозавровых. Портрет готов. Прикоснетесь — пальцы оторвет, заговорите  ней — лишитесь дара речи. Запихает ваш язык назад в глотку и проверит, надежно ли, не вылезет ли снова.

Однажды я видела, как Верблюжья колючка в изрядно пьяном виде целовалась, набрасываясь на объект с яростным вожделением. «Сейчас сожрет, берегите шедевр природы…», — промелькнуло у меня в голове. Сильно пьяного юношу тошнило слегка, будто при беременности, но он по-дурацки улыбался своему счастью. А ведь и уложит, а ведь и родит, и алименты навяжет. И не откажется… от такой на другую дорогу не свернешь, — догонит и пришпилит, куда надо.

Студентка. Платного вуза. Дикобразоподобие в огнедышащей ауре.

Дымковская игрушка (вариант ёжиковатой натуры)

Родители ее пестовали, как с дымковской игрушкой забавлялись: дули в определенные места, и в результате выдули из нее душу. Получилась верблюжья колючка. Душа кристаллизовалась в оглодыш звезды. Была когда-то звезда путеводная, мерило ценностей, гранит знаний и монументы традиции. Всё выдули, как ветер в пустыне выдувает песок, и барханы перемещаются на километры вперед во время действия самума. Всё выдули лелеятели, играя на своей жалейке гимны, обожествляющие объект внимания. Эти гимны воспитали гордость и гнев при неповиновении обстоятельств ее общей концепции бытия, развращенность духа при вседоступничестве. Оттого и ушла страсть к пути до звезды, раз она ощутила, вседоступность, — руку протянет и достанет всё, что пожелает. Какой уж тут путь! Куда идти и зачем? Всё и все рядом. Ложку в рот сунут, и протрут перед употреблением ею продукта. Звезда же нужна тем, кто готов к действию, к пути. Так от прекрасной души и от мечты в путеводную звезду остались пластмассовые осколки и обломки цветного оргстекла. Механическая игрушка зла оставляет лишь такие жалкие фрагменты истины.

 

 

 

 

 

Глава 8. Во сколько приходит и уходит вдохновение

Он всегда посмеивается над людьми, указывая на их недостатки, будто зеркало благообразия. Сам же является весьма непривлекательным существом, но с великим гонором. Упустили его родители когда-то, очень давно, сказку о доброте. Вот и выросло у них такое чудище, малопривлекательное, но зловредное. Царапается, кусается, осмеивает и считает себя самым умным на свете. Что делать? Как ретироваться рядом с таким? Лучше вовсе не обращать на него внимание,  — отдаться собственному вдохновению, оно-то выведет на свет божий. Так-то лучше.

Свет ты мой! Кто бы ты ни был — смотри: идет по тротуару… кто бы вы думали? Ни за что не догадаетесь. Хотя, может, из дальнего далека  мелькнет в памяти соловей, - мыслишка залетная о бывшем друге и учителе, ушедшем безвозвратно в журналистику. Там его и ищите, если что. Но когда найдете — не жалуйтесь, а предупреждала. Злой он стал, злой и нелюдимый. Брови торчат кольями, глаза внутрь актуальных проблем запрокинуты. Думает о большом и толстом кусе. Он — его. Только вот подцепить кем — в этом и проблема, но легко решаемая. Попадешься под руку — тобой и подцепят, а сам ты останешься при своих интересах. Долго будешь мучиться, отчего все так получилось, а просто ты попался на руку профессионалу в области фальсификации, не горюй — ни ты первый, ни ты последний. Постарайся расслабиться и принимать от жизни то, что она тебе дает сполна, радуясь при этом. Если хочешь, можешь потянуться к дальнему краю стола, там — больше, но при этом ты опрокинешь свой стакан, и содержимое испортит ощущение от наполнения твоей тарелки. Не порти себе жизнь, не лезь на противоположный край, он может оказаться ложным, а ты ситуацию не исправишь, придется заново черпать от жизни и отбирать значимое.

Город мрачных интересов, город с тухловатым запахом, что ты ходишь за мной в своих шлепанцах, пытаясь внушить к себе доверие?! Я видела в

модной белой обуви всех, кто мне противостоит, кто мешает жить своим цинизмом, отвращая от меня возможных друзей или превращая их если не во врагов, то в недоброжелателей. Неизвестно еще, кто лучше, враг или недоброжелатель. Враг, особенно тайный, может промолчать, а недоброжелатель может и навякать на уши другим, испортить мнение о тебе. Тогда все насмарку. Лучший выход — не дразнить дракона. Идти по другой стороне улицы, идти быстро и четко, не давая себя потоптать и вовсе вытоптать.

Частенько кусочек счастья перепадает не голодному, а уверенному.

2007, 30 марта

 

Глава 9. Рыцарская Библия

Ты спрашиваешь, как покорить женщину, желаешь обогатить себя ее любовью и преданностью, и с тем сделаться счастливым, — так вначале сделай счастливой ее, чтобы рядом с тобой она ощущала надежность ваших взаимоотношений и свою безопасность. Для начала не делай резких движений. Рядом с тобой — ангел-хранитель, леди твоего счастья. Покажи свою благополучность или вначале сделайся благополучным, увеличь свои шансы на будущее рядом с ней. Она — богиня, ты знаешь это, и дай почувствовать ей твое бережное отношение к ней. Каждая женщина готова обратить свое внимание на того мужчину, кто проявляет свое бережное к ней чувство, будто она то перышко, которое ты боишься спугнуть своим грубым жестом.  Нежность имеет взаимооборот, она бывает оплачена взаимной нежностью. Даже снимать презерватив теперь ты должен бережно, будто совершаешь священнодействие. Это все для нее, эта бережность — залог твоего успеха в отношениях с ней, твоей богиней. Твоя бережность победит любого соперника. Ты неуязвим в любых ситуациях, если ты бережен со своей возлюбленной.

Хочешь заиметь не только супругу, но и верного надежного друга — стань сам верным и надежным, и пусть она почувствует это посредством

упорной нежности, даже когда их величество слегка прогневались или капризничают. Потерпи ее капризы, ты же бережен даже с ее волеизъявлением поиграть в злюку. Подыграй, но не переиграй. Тронь ее ненавязчивым воспитанием, если видишь, как она злоупотребляет своим привилегированным положением рядом с тобой. Да-да, рядом с тобой, если ты желаешь достигнуть ее любви и внимания с ее стороны, должна быть привилегированная особа, и такой сделаешь ее ты, подарив ей свою нежность, и вернешь ей чувство пушинки, маленькой принцессы, каковой она была в нежном возрасте. Это не постулаты матриархата, это тебе рецепт от глубокого одиночества, если ты настрадался в поисках настоящей женщины, способной к тесному семейному содружеству. Ты сделаешь ее себе сам, если послушаешь мои советы.

2007, 8 апреля

 

Глава 10. Веселое продолжение грустного рассказа

Он сильно ее любил, так сильно, что за год до того как она получила диплом об окончании вуза, надеясь, что она обязательно станет работать учителем в школе, подарил ей на первое сентября… гроб с розами. Полный гроб розовых, красных и белых роз благоухал на лестничной площадке, когда она вернулась утром из булочной. Надо же было отметить его возвращение из отпуска и заодно десятилетие их дружбы. На большее рассчитывать было трудно и даже просто невозможно. Гроб сосновый, в алом атласе. Кейфово было бы откинуть лапти, чтоб в таком позагорать. Розы были настоящими. Так состоялось ее первое дело в розничной продаже. Бабуси с букетами роз дружно расположились по всем близрасположенным торговым точкам цветников. Налоговая инспекция отдыхала после празднования Дня налоговика, учрежденного Советом федерации. У бабок активно покупали цветы спешащие в школу папы-мамы со своими детками, навороченными супермодными портфелями, при сотовых и в наушниках. Дети хотели мороженого. Их вели в школу на занятия. Каторга будет продолжаться одиннадцать лет. Затем завявшие в памяти розы выбросят на помойку, а гроб заполнят телом возлюбленной  того идиота или гения — понятия спорные — хотя мир существует не только благодаря спорщикам.

Батон не успел зачерстветь, как Мася по телефону щебетала с подружками о гениальном подарке ее ухажера. Он был богатый еврей, поэтому ей никогда не грозило выйти замуж, так и протянет ее золотые годочки этот Кощей. Позднее Масе приходилось иногда приторговвывать, но такой куш был только однажды. Еврей вскоре намылил свои лыжи в Тель-Авив, а Мася отпраздновала с подругами свое  условно досрочное освобождение, — не до шестидесяти лет мариновал ее, проживал ее молодость, а всего лишь до тридцати шести. Хорошо, что некоторых евреев  отпускают на историческую родину, иначе бы на планете оказалось втрое больше одиноких красивых старух, безвозвратно погубивших свою молодость в ожидании доброго друга Изи с теплым маленьким и помятым, но все ж- таки апельсином, фруктом стало быть, экзотическим, не каждому по карману, между пвочим.

Он знал, что он сволочь, что Маська вечно будет Ярославной в замке своего тупого ожидания и еще более тупой надежды, глупо, да? Тридцатилетней дружбы между мужчиной и женщиной не бывает, бывают только испоганенные временем розы, ногти, груди, волосы… что там еще портится со временем, устаревает, насовсем теряет свою привлекательность?.. Да всё теряет. И люди тоже теряют ее, привлекательность, особенно если они евреи, жадные до зверства, — знает, что не женится, но не отдаст никому, зверь такой, знает, что сам женат, даже если разведется, всё равно на ней не женится, но не отдаст ее, разуверившуюся в собственном счастье, никому и ни за что. Разве что за визу в Израиль. За это может отдать, но ведь изведется же, что подарил ей свободу, изовьется весь, мучительными ночами извозится в нежных простынях, в теплом еврейском супружестве из-за того, что она теперь, может быть, счастлива. И если он разведется, ему, Изе, придется, сцепив зубы,  возвращаться в холодный русский переулок с вечно рыгающими пьяницами, и там ему никто не даст… Она будет замужем, а муж может угостить в …красивый профиль, изящно подправленный фортуной и умащенный историческими корнями.  Это будет несправедливо, гадко и не по-товарищески. Говорил же папа Изе, отправляясь на другой берег реальности: «Береги Изя, то, что имеешь, бди, никому не давай. Никому.»

Не давал. Но потерял. Хотя что это вдруг, — почему потерял, сейчас он подсуетится, подзвонит, подслушает, подглядит, и, глядь, вот она, Мася, уже не чья-то матрешка, а его, изина собственность. Зря что ли на гроб тратился, розы стриг на цыганском кладбище ночью. Он ведь, Изя, не дурак деньги зря тратить. Он знает им цену.

…И она тоже знает ему цену...                                    2007, 24 апреля

 

 

 

Глава 11.  Общественное чудовище

Инфляция, перестройка общественного строя качественно изменила наше российское общество, эти же явления общественной инерции   породили разобщение между общественными слоями. Люди ожесточились, перестали видеть друг в друге объекты взаимодействия, упразднились понятия праздников. Теперь подарки не дарят, это не принято, потому что каждый трудится только чтобы обеспечить себя любимого, в крайнем случае, и своих детей. Но поскольку наше общество бросило и меньших на плечи школы, где школьники представляют обычное стадо, за выпас которого платят мало, оттого и пасут плохо, то и не удивительно, что в средней школе дети не знают элементарных правил русского языка и основ математики, не говоря об остальных науках. Родители пашут как проклятые за кусок хлеба, да за то, чтобы оплатить счета за жилье и телефон, взвинченные до максимального предела правителями. Не до детей, — в нищете бы не остаться, без рабочего места. Что уж тут говорить о дружбе?!. Это понятие нивелировалось. Друг — бухгалтер, выдающий зарплату. Остальные — нахлебники и соискатели на твою должность, следовательно, сволочи: ты устанешь, оступишься — спиннут и плюнут в спину, — лети в пропасть, еще и булыжничков тебе сверху набросают, заботливые. Так что сопли лить бесполезно, — никто не оценит и тем более не поможет.

Что это? Русский фашизм? Кто мы, русские, так ли нас легко изломать, выломать из нас человечность, как гнилую доску, и заставить принимать иной облик, схожий зверством с обликом фантастического чудовища, производящего в реальности зверские расправы над живыми людьми. Мы нация или муравейник, разоренный стихийным варварством истории, что мы всё бегаем, подобно насекомым, оправдываем своих карателей, прогибаемся под любой устав, забыв о человечности и совести, — элементарных понятиях для среднестатистического гомо сапиенса. До тех пор, пока мы будем позорно прогибаться, примиряться со скотством окружающих стерво-сапиенсов, уродующих личность, мы будем только лишь инструментом в руках наших карателей. Нельзя пускать на самотек вопросы чести, если рядом унизили твоего же друга или просто незаконно обворовали чью-то идею. Нельзя делать вид, что ничего не произошло, потому что позже с тебя же самого потребуют расплатиться той же монетой.

Моя рок-опера, опубликованная в книге «Высокие ноты на ступенях смысла» в виде пьесы, выражает эмоциональный контекст времени, в котором я живу.

 

Глава 12. Концлагерь.
Каждый прочитавший содрогнется.
Вы боитесь темноты? Вряд ли стоит бояться темноты внешней, если она не несет затаенного дыхания опасности, дышащей вам в затылок. Стоит бояться лишь внутренней темноты, когда свеча святости затухла и нечем ее зажечь. Святость рождается не только из гармонии и любви, но и из каторжных страданий, святость рождается и в самоотречении ради ее поддержания. Святость это бережное отношение. К памяти предков, национальной культуре, к Родине. 
С детства я слышала от моих близких родственников, что родная сестра моей бабушки по материнской линии, тетя Тася, была во время Великой Отечественной войны в концлагере.  Когда мы с моей бабушкой Аней приходили в гости к тете Тасе и ее семье, меня всегда усаживали за стол и поили чаем со сгущенкой, - это из пайка фронтовикам. Обычно мы с бабушкой приходили не одни, - собиралась вся большая семья из трех сестер и их семей. Я оказывалась за чайным столом с моим двоюродным братом Вадиком, он быстро поедал сгущенку, а я рисовала ею по блюдцу и слушала тетю Тасю внимательно, а потом ночами кричала от боли и страха, которыми были пронизаны рассказы тети Таси.
О невероятных трудностях пребывания в концлагерях написано много и довольно внятно. Я хочу поведать о том, что узнала и из рассказов тети Таси и от ее дочери (двоюродной сестры моей матери) Надежды Кузьминичны, с которой встретилась год назад, и она показала мне тетрадь, где тетя Тася писала свои воспоминания о войне. Эта тетрадь была начата 2 мая 1965 года, за год и три месяца до моего рождения. Таисья Александровна тогда уже была в состоянии спокойно сесть за стол и написать то, о чем болело ее сердце, то, что изнутри рвалось наружу, - память о варварстве фашизма.
Цитаты из тетради тети Таси: «Концлагерь находился в Германии, в городе Любек. В нем было большинство русских, за колючей проволокой в три ряда, последний ряд был под током. Кругом часовые на вышках, около лагеря — охрана с собаками. В лагере более 1000 женщин и девочек и  60 юношей, — это люди из Харькова, Днепропетровска, Запорожья, Калининской области, Каменноподольска, Белоруссии и одна женщина из Горького».
Таисья Александровна перед войной хотела уехать на Дальний Восток, тогда среди молодежи ходило поветрие — достигать успехов подальше от родного дома, добиваться всего самостоятельно. Но судьба привела ее в Харьков, здесь и застала война. Тетя Тася работала в райкоме комсомола, занималась документацией. Когда началась война, всем работникам Харьковского райкома комсомола объявили об эвакуации и заставили быстро собираться. Поезд ехал очень долго, по рассказам  Таисьи Александровны, коллеги начали беспокоиться, почему так долго едут они и куда их везут. При посадке обещали в тихое место, где они переждут военные действия, - никто и не ожидал, что война продлится так долго, думали, уберут захватнические войска и объявят мир. Эшелоны прибыли в Германию. Люди были напуганы, по толпе понеслись слухи, что все они стали узниками.
Кроме русских в лагере были поляки, французы, голландцы, бельгийцы и в стороне от лагеря расположили русских военнопленных. Французы, голландцы и бельгийцы ходили по лагерю свободно, им было разрешено.
Лагерь находился на окраине города, возле канала, по которому ходили маленькие пароходы.
«Полякам и русским в город ходить не разрешалось, нас не считали за людей, особенно русских», — пишет Таисья Александровна.   «С раннего детства немцы внушали своим детям, что русские — это черти, у нас, якобы, у всех есть хвосты и рога. У каждого военнопленного на куске черной шкурки был написан номер, у меня был — 108. На грудь русским военнопленным пришивали к одежде три буквы: «ОСТ», полякам  на куске желтой материи — «Р». Если каратели не видали этих знаков, то били до потери сознания и запирали в одиночную камеру, но это не помогало».
Все военнопленные, по словам тети Таси, срывали знаки — все чувствовали себя людьми, а не рабами, и некоторые даже пытались удирать из лагеря, но беглецов сразу расстреливали фашистские надзиратели, а если не удалось убить насмерть, то несколько немцев подбегали и добивали раненных ногами или расстреливали в упор из автоматов.
«Военнопленные жили в бараках, расположенных в лесу, и на работу их гнали только лесом, чтобы никто из жителей немецкого городка не мог их увидеть. Одежда была в полоску, на ногах — тяжелые деревянные колодки, чтобы не убегали, косынки были тоже в полоску, постригали всех без исключения наголо. У поляков были желтые косынки, их гнали на работу впереди всех, затем — русские и все остальные».
Голодных, измученных людей лесом гнали на каторжные труды под холодными ветрами. Пока вели на работу, немцы покрывались потом, оттого что непрестанно били прикладами и ногами всех, особенно отстающих, но это не действовало, — люди пели «Интернационал» и русские песни. Забывали о холоде и голоде, думали о Родине. Фашисты сами удивлялись, что на русских ничего не действует, — откуда такая сила? А силу давала вера в победу.
Ни на одну минуту военнопленные не забывали о своей Родине.
«В каждой барачной комнате насчитывалось по двадцать и более человек, спали на 2-этажных деревянных нарах при холоде, — топить было нечем. Построили баню, но они боялись мыться, прятались, говорили, что там отравляют газами.
Во время бомбежки баню в лагере сожгли военнопленные. Был случай», — пишет тетя Тася, — «задумали бежать две девушки, одна сумела, и если бы не собаки, она далеко бы убежала. Ее вернули, избили и бросили в одиночку на цементный пол, лишили пищи. Вторая девушка застряла в колючей проволоке под током. Она вскрикнула, часовой выстрелил и попал ей в грудь. После этого побега наказали всю палату, с кем они жили. Заставили до заката стоять постойки смирно на припеке солнца без платка на голове, под окнами лагерь-фюрера. Голова у людей кружилась, они падали, их били и ставили на ноги снова под палящее солнце. Во дворе лагеря стояли три больших железных ванны: в 1-ой и 3-ей была холодная вода, во 2-ой — кипяток. За побег и забастовки, которые в лагере случались часто, «купали» в этих ваннах: надевали длинную рубашку и бросали в холодную, затем в кипяток, и снова в ледяную воду. В воскресенье давали суп с чечевицей. Кроме чечевицы в тарелках плавали окурки, спички и железная стружка. Хоть до смерти хочется есть», — пишет тетя Тася, — «но до супа в такой тарелке не добраться», так солдаты насильно заставляли есть суп с железной стружкой и мусором и при этом жестоко избивали, не давая проглотить. «Они бъют, а пленные русские поют назло фашистам песни, и поляки и бельгийцы — тоже пели солидарно с русскими наши песни». Немцы не знали, что делать, их бесило и одновременно приводило в недоумение такое поведение пленных. Потом фашисты придумали бить резиновым шлангом и поливать из пожарного шланга всех сопротивленцев.
По субботам на неделю  давали  куличик хлеба с вареными отрубями и деревянными опилками или черствый хлеб с непромолотой рожью и горьким кофе. Суп давали с картофельными очистками и длинными узкими листьями, такими горькими — есть невозможно.
Работать гоняли по всему городу — убирать город и чистить туалеты или вскапывать огороды у богатых немцев. Если у кого-то  из богачей-фашистов  погиб или стал калекой  в результате этой войны родственник или знакомый военный, то эти родственники или знакомые немца наслаждались местью, - избивали с особой жестокостью пленных, попавших к ним на прополку.
Из документальных источников я знаю, как фашистские офицеры «дрессировали» своих детей с грудного возраста: они дразнили малыша, отнимая у него изо рта соску с молоком, едва ребенок хватал за соску – ее сразу же  вырывали, и снова через минуту предлагали вожделенную пищу, и снова отнимали соску. Это в течение дня повторялось несколько раз, - в любой свободный момент, когда к малышу мог подойти его отец или кто-то из мужчин немецкой семьи. К полугоду такой ребенок уже с особой жестокостью мог причинять боль даже своей матери. Так была выдрессирована зверская нация, те самые жесточайшие звери, которые издевались над военнопленными в фашистских лагерях.
«Чтобы не идти к немцам в огороды на «работу», люди расчесывали себе руки и ноги, прокалывали кожу так, что получалось вздутие», — пишет тетя Тася, — «их клали в лазарет и тем самым пленные спасались от издевательств».
Из записей тети Таси я узнала, что русские вели подпольную работу, передавали записки о ходе фронтовых работ. Но каким образом эти записки передавались, теперь уже не узнать. Таисьи Александровны сейчас уже нет в живых. Она долго лежала парализованная, но при памяти, и даже однажды позвонила мне с просьбой написать о варварстве фашизма. Тетя Тася от моей бабушки знала, что я пишу стихи и рассказы с детства. Я была еще ребенком, когда у меня была возможность личного общения с родной сестрой моей бабушки. О войне вся наша семья вспоминала со слезами, потому что и на отца и на родного брата моей бабушки и еще одной их сестры — тети Марии — пришли похоронки. Мы держались вместе, и тетя Тася всегда была с нами: на 9 Мая собирались все сестры и их семьи, и внуки.
«В лагере пленным ходить было не в чем, так люди добывали наждачную шкурку, кусками бросали ее в мойку с эмульсией, получались шелковистые ленты, их сшивали и сшили рубашки, майки, фартуки. Тапки сшили из ремней». Люди старались выжить, как могли, — от грязной одежды и обуви воспалялась кожа.
В работу пленных также входила разгрузка вагонов. «При разгрузке сбрасывали 5-6 мешков с пшеничными хлопьями, которые делили поровну на всех. Мешки распускали, вязали из них кофты, шарфы, носки.
В лагере была девушка из Запорожья, переводчица, она писала списки комсомолок, стахановок, у кого братья в партизанах и кто ругает лагерь-фюрера. К попавшим в списки применялись пытки».
Но это был единичный случай, остальные все военнопленные стояли друг за друга.    
«Все думали, что фашисты взорвут лагерь, когда придут русские войска, — был получен приказ об уничтожении всех пленных. Но наступил час победы. Это случилось 2 мая 1945 года,  в этот день лагерь был освобожден.
Город Любек был освобожден союзниками, англичанами».
До войны тетя Тася, как все ее сестры, носила фамилию Шепелева. После освобождения из концлагеря, в Польше, куда вывезли "на откармливание" бывших военнопленных,  после восстановления сил и здоровья, тетя Тася работала на хлебопекарне  и там, в Польше, познакомилась с дядей Кузьмой, за которого вышла замуж, стала Макарчук. Уже на родине у дяди Кузьмы и тети Таси родились еще двое детей: сын Слава стал полковником,  служил в горячих точках, и младшая дочь Лариса, - она в настоящий момент в счастливом браке в Чернигове, на родине ее мужа. Я помню ее жениха: дядя Вася с тетей Ларисой ходили с нами (со мной и моей бабушкой) на Оку летом купаться. Они учились вместе. Сейчас у них есть старший сын и дочь. Девочка очень хорошо поет, работает в ресторане певицей. Я не видела давно ни дядю Славу, ни тетю Ларису и ее мужа, старшего их сына видела только на фотографии, о младшей талантливой дочери Ларисы и Васи узнала от сестры Ларисы Надежды Кузьминишны.
Дядя Кузьма тоже был узником концлагеря, и в Польше оказался по той же причине, что и тетя Тася. У дяди Кузьмы во время войны фашисты сожгли заживо всю семью: 30-летнюю жену и двух маленьких детей.
Я помню дядю Кузьму забавным старичком, который очень любил нас, детей и, когда мы с Вадиком появлялись, он встречал нас конфетами и печеньем, приговаривая: «Козы маненьки…», стирал слезы памяти о расстрелянных родных детях от довоенной жены. Я не понимала тогда, отчего плачет дядя Кузьма, когда причитает и жалеет нас: «Козы маненьки…». Потом подросла еще и моя троюродная сестра Наташа, родная сестренка Вадика. Радости дяди Кузьмы прибавилось.

Познакомились и поженились тетя Тася и дядя Кузьма в Польше. Он во время войны был старшиной автороты, участвовал в освобождении Германии от фашизма. В Польше работал заведующим столовой аэродромного обслуживания. Срок воинской службы дяди Кузьмы – с 1929 по 1950 годы. Дядя Кузьма прошел две войны: финскую и отечественную 1941-45, награжден медалями за взятие Сталинграда и Кенигсберга. За боевые заслуги, за победу над Германией.  В 1929 году дядя Кузьма был стрелком Крымской дивизии, в 1945 зачислен в 265 истребительную авиадивизию, был на сверхсрочной службе.
В Польше мои родственники жили до 1950 года, затем приехали в Горький, уже с маленькой Надей. Надежда Кузьминична родилась в 1947 году, зарегистрирована в 1949 в Познани. Сразу детей не регистрировали из-за сомнений в том, что ребенок выживет.
Каждый человек, независимо от национальности и вероисповедания, содрогнется от воспоминаний о жизни в концентрационном лагере моей родственницы, - все мы люди, и сострадание свойственно живому человеческому сердцу. Несмотря на то,  что о концлагерях мы знаем из прессы и из разных документальных исторических телепередач, но когда человек лично знал и даже имеет родство по крови с бывшим узником концлагеря, - это воспитывает с малых лет, память подвига выжить в чудовищных условиях режима жива вечно.
Я написала эту главу в свой роман именно для умножения памяти о садизме фашизма и нацизма, памяти неистребимой в  истории не только русской земли, но и всего мира, для воспитания чести в людях русских, став им зеркалом совести. 
Если войну забудут, то она сама напомнит о себе новыми демографическими потрясениями, - эта истина, затверженная с малых лет всеми советскими школьниками, какой была и я, должна восставать против войны. В сердцах людей всей земли должна вечно жить память о жертвах фашизма во имя мира на земле.

И не случайно в этой главе я нашла место для  фрагмента воспитания с пеленок жестокости у детей фашистской Германии. В настоящий момент в России ситуация на кадровом рынке предполагает созревание жестокости в людях, у которых постоянно отнимают работу, а они снова бегают за новым работодателем, ищут заработков на кусок хлеба. Таких людей миллионы. Из специалистов они превращаются в усталых и злых бомжей: не найдя работу по специальности, приобретают навыки в чуждой им сфере деятельности, меняют взгляд на мир, многие, став должниками по оплате за коммунальные услуги, теряют жилплощадь, ругаются и даже теряют связь со своими  близкими родственниками. Россия становится не Родиной-матерью, а озверевшей мачехой, для которой по русским сказкам одно важно: «Зарежь козленка». Рост преступности  - это нормально, если работодатели становятся карательным отрядом, гоняющим белкой в колесе соискателя на должность, ту, которая положена человеку по его диплому. И новая мода у работодателей: брать работника на испытательный срок и выкидывать его с работы не потому, что он плохо работает, а потому, что работодатель не хочет оформлять по трудовой и платить налоги за принятого работника: выгоднее брать неофициальную рабочую силу, вывалять как следует в чем попало: в сплетнях, в долгах, чтоб не сунулся в суд подавать, - и гуд бай. Ищи новое место работы. А если оформит по трудовой, то это вовсе не значит, что оставит работать: как угодно выкрутится, и адвокатов купит, лишь бы не нарушали его болотного спокойствия слишком активные и от этого неугодные, неудобные работники. Это сыновья и дочери людей, выстоявших такую войну, борьбу с фашизмом… Они по-фашистски расправляются со своими же русскими, а уж если к евреям попадешь – да и не попадешь. Если только по чьей-либо ошибке, которую они легко исправят, познакомятся, месяц-два дадут поработать и отпустят. Ищи снова ветра в российском поле.

 

Сократ, стреноженный цепями любви

Концлагерем в современной жизни иногда становится любовь.

Я полюбила искренне, думала – человека, оказалось – зверя. Не знала, что на любовь можно ответить убийственной логикой рабодателя. Ему нужна была просто рабочая жопа, которая сидела бы за компьютером и работала на благо расцвета его компании. Я думала, он питает ко мне искренние чувства, такие же, как я.

Мы встретились абсолютно случайно, я зашла мимоходом в его кадровое агентство, после которого собиралась пойти еще в два места на собеседование, но придя к нему, я уже больше не ушла никуда и в мыслях оставалась навсегда с ним, чутким, внимательным, как мне казалось. Любовь с первого взгляда завладела мной и не отпускала ни на секунду. Я жила только для него, пыталась освоить самые трудные рабочие вопросы. Делать невозможное на пустом месте. Глупо было надеяться, но только лишь надеждой я и жила. Быть рядом, касаться рукавом его руки, взглядом – его взгляда.

Но это был не взгляд любви и даже не дружеский взгляд, как заблуждалась я. Это был взгляд капиталиста на рабыню – только лишь. И он доказал мне это резким разговором и последующим выговором. Подпустил меня к себе максимально близко, насколько позволяла офисная обстановка – и убил, едва я поверила в свою возможность испытать любовь, обогатить его своим пламенем чувства.

Он оказался неспособным на чувства, и все его ухаживания были лишь попыткой подчинить умного раба: Сократ, стреноженный цепями любви, его устраивал. Этим Сократом оказалась я.

Пугливая табакерка, держащая черта взаперти, приоткрылась, и коварный рогатик оброс клыками вепря.

-         Я телец, и если меня разозлить, глаза наливаются кровью, и я свирепею.

Теперь кровью наливаются мои строки, мои стебли отчаяния и познания в бескрайних полях любви, разоренных молнией негодования работодателя на свою подчиненную, на рабыню любви, искушенную жаждой новых прекрасных ощущений жизни. Никогда вот так жестоко не обходилась мне  жажда любви, как всего-то лишь яростное желание жить жизнью людей этой безмозглой планеты. Мной играли в футбол, я играла в футбол в отместку, меня боготворили, но, получив всё запрашиваемое от предмета поклонения, требовали большего, чего я дать не могла. Душу свою положив на алтарь искусства, могла ли я поступать иначе?! Абсурдом было требовать иного хода событий.

Мы расставались, песчинками теряя друг друга в водовороте времени, если и встречались, то всего-то для убеждения в правильности выбора пути по развилке дорог, ужасаясь, что стало с нами.

Так обгорелые трупы любви, расклеванные временем-коршуном, пытаются воздевать руки к небу, моля о прощении. А небо бессильно опускается на колени и пытает своей красотой, ловит навсегда ускользающее дыхание.

Ландышевый затаенный восторг переливался во мне с небесными струями волнового тепла, исходящего от нежных животиков пролетающих птиц. Сомкнутые ладони держали жемчужину зарожденной любви и прятали нежность в каждый сокровенный кармашек близлежащих ракушек. По этим ракушкам прошелся гиппопотам и оставил кроваво-угольную плаху исхода действия звезды и смерти Хоакина Мурьетты.

Нет уже отчаяния, нет горя – только прах поверженных грез.

На этом прахе я расстелю теперь ложе королевы неприступной и варварской, и стану спать с Прокрустом, отрицающим благоденствие любви как солнца над планетой Земля, стану целовать его гадкие гнойные губы пожирателя вдохновения, поглотителя всего живого на планете. Я стану вампиршей любви, забирая горстки золотого времени у себя, но раздавая нищим память о прахе любви, чтобы не упали они в это метафизическое ложе Прокруста.

И уже океан по-собачьи слизывает мою глазную росу прямо в сердце застрявшую случайно. Всё в мире хорошее случайно, и если упустишь случай – умрешь, как я, сидя за компьютером и виновато глядя в электронное поле.

Голод любви сожрал мою душу пастью вепря. Телец насытился страданьями: говорил о состраданьи, а одарил страданьем. Так поступают лишь слабые духом: приблизил, психологически погладил, приручил – и прищелкнул одним ударом из-под тишка. Ловкий и хитрый зверь. Коварный и расчетливый, сдирающий беличий пух с нежной кожи сердца. Теперь мне будет газовая камера жаркого лета в городе на каторжных рудниках или, что еще хуже – голодная смерть в городской пустыне, где марионетки щелкают задвижками ртов, отвечая рабодателю поклоном на унижения. Мне пристало достойно выйти из этой ситуации, окуклиться и улететь кометой во Вселенную, чтобы не знать ледяных и стальных стрел, погрызающих кожу после загара любви.

Кастрированные чувства более подходят заложникам капиталистической варганки. Белолицая плесень затмевает живые глаза, горящие болью теперь уже – не любовью, и одинокий кошмар мечется в атмосфере, претендуя на место принца в королевстве духовных извращений. Победоносно вскинула слепую голову кишка, льющая всю эту дурь на ладони, подставленные судьбе для подарка.

Он ценит время и экономит чувства, он любит попятные движения  волн реально наплывающей заинтересованности его интеллектом и организмом. Живя в диком оргазме с экономикой страны, нельзя питать родники одухотворенного целомудрия сердца, влюбленного в жизнь.

 

2008-05-17

 

Я бросаю хрустальные образы Растянувшегося харакири. Собирай их, читатель, мозаикой на карте своей судьбы, перетасовывай комариками в знойном полдне. Карательный отряд вибрирующей в небе мошкары летит истребить меня в газовой камере лета, – вот что заслужила любовь своим бесстрашием.

 

 

 

Граница извращения откровенности

Удивительное извращение советского строя – объяснительные  записки рабодателю – имеют свою нишу среди архивных безделушек любого предприятия или организации. Среди них есть моя:

Объяснительная

Мне было поставлено в обвинение домогательство, несмотря на то, что мой директор с первого дня моего появления в «Триумф Интеллект Компани» проявлял ко мне повышенное внимание, разговаривал со мной, как разговаривают с любимой женщиной: его интонация, мягкость, галантные манеры – всё затрагивало и стало находить отклик в моем сердце. Вскоре я получила по электронной почте любовное стихотворение, которое  Олег Юрьевич сам написал. Всё моё существо запылало священным огнём яркого чувства. Я влюбилась без памяти в этого человека, он завладел всем сознанием и всеми мыслями, - он мне снился, просыпалась утром, и его лицо стояло перед глазами, засыпала – и думала только о нём одном. Я была счастлива, что еду в офис, где мы снова встретимся. Опять меня захлестнула волна любви и поэзии – я посвятила ему свои стихи, и тоже выслала ему, отвечая на его письмо. Я постигала науку менеджмента с еще большими усилиями,  нежели от меня требовалось: я стремилась удивить его своими успехами, проявить свои познания и опыт. Но я не знала, насколько эта личность коварна: он провоцировал меня своими письмами по электронной почте, волновал мои и без того разыгравшиеся не на шутку чувства. Знал, что я люблю его без памяти, – и словно издевался, ковырял рану, говорил и писал, что «любит женщин, но не меня, что я не в его вкусе». У меня так сильно закружилась голова от стресса, что я работала, едва сдерживая слёзы, превозмогая себя, звонила клиентам и высылала коммерческие предложения, договора и заявки, даже выезжала на предприятия заключать договора с генеральными директорами и кадровыми службами.  Его садизм потрясает своей циничностью. Неужели это человек? Это монстр, душащий своими щупальцами: обволакивающая нежность, пунктирная ритмика потрясающе раскованных и рискованных фраз… - и вдруг залпом выстрела: «Я не люблю Вас».

Его сотрудники: Даниил, начинающий психолог и рекрутолог – плохой, кстати. Любит получить средства за счет других людей. Обвинил меня в конфликтности, когда я созвонилась с предприятием «Янтарь», заинтересовала их в сотрудничестве и должна была ехать на встречу с генеральным директором. Тут Даниил, увидев на моем столе вырезанное из газеты объявление этого предприятия и созвонившись, отправился заключать договор сам, а на меня обиделся за то, что я обратила внимание общественности на мои попытки взаимодействия с этой компанией: высылала данные нашего агентства и вела предварительные переговоры с вышестоящими органами.

Завершилась вся эта история с кадровым агентством тем, что работодатель оставил меня без зарплаты. Вы хотели бы работать бесплатно? Думаю, вряд ли. Я тоже. Подала в суд. Человек не должен оставлять преступления безнаказанными, если знает о них. В современном обществе права человека нарушаются на каждом шагу, и те люди, кто желает, чтобы с ним поступали бесчестно, пусть принимают на себя чужие грехи, если это им нравится, и, будучи ограблены, платят ворам, их ограбившим. Я не отношусь к числу овощей, покорно терпящих соскабливание кожуры. У меня кожа, пардон, а не кожура, поэтому я борюсь за свои права иметь зарплату за свой труд.

Я не позволю превращать в игрушку юриспруденцию, а законы государства - в шутку, что понравилось бы богатеям, считающим себя хозяевами жизни. Во имя отца я борюсь. И так будет всегда.

Глава «Кодекс домоводства»

Согласно кодексу домоводства моей матери, мыть пол надо из помойного ведра, предварительно выбросив мусор и вымыв эту вонючую бездну, из которой всегда воняло даже после мытья полов и двукратной смены воды. Ходить по этому вымытому из смрадного ведра полу было противно, жизнь была гадка, конфеты есть было нельзя воизбежании нависшей над человечеством опасности – сахарного диабета, соль тоже была сильно вредна из-за ещё одного стихийного бедствия – камней в почках, которые, по мнению полуграмотной женщины, образовывались именно из-за употребления в пищу соли. Судорожная готовность матери предостерегать меня и других людей наущать её кодексу, выводила из себя отца, смешила всех моих одноклассников и создавала анекдоты вокруг нашей семьи. В кодекс матери входило «учиться, чтобы стать человеком», но сама она вместо учений, по её  же словам, «гоняла собак по Безводному» всё лето, в то время как я всё лето обычно всегда читала заданную на каникулы школьную литературу, играла на пианино произведения, пройденные за год в музыкальной школе, желая действительно «выйти в люди» и обязательно по-комсомольски стать примером своим двоюродным и троюродным братьям-сёстрам. Одноклассники сочувствовали домашнему концлагерю, в котором мне было уготовано жить, и иногда приглашали меня к себе в гости, одна из одноклассниц даже договорилась со своими родителями, чтобы они разрешили меня кормить, и за это в мои обязанности входило подтягивать по английскому и другим предметам слабую голову их дочери. В результате, эту её голову я просто несла на своих комсомольских плечах, и она-то меня и раздавила. Занятия музыкой, музыкальная литература, сольфеджио – я с огромнейшей радостью занималась этими предметами в свободное от общеобразовательной школы время, писала рассказы и стихи, понимая, что во время моих занятий в музыкальной школе я тайно эмигрирую из страны домашнего террора в прекрасный космос музыки и деликатного обращения с людьми. Мать моя музыку не терпела, и всем окружающим твердила, что «эта каторга» должна когда-то закончиться». Я понимала, что мать очень необразованна, но я не обращала внимания на её безпардонное владение моими интересами и стремлением упорядочить по её законам всю мою жизнь. К сожалению, я не могла тогда понять, что мой отец потерял свою жизнь в борьбе тупости, коим воплощением была его жена и моя мать, с его светлым будущим, которое он по-честному заслужил, изучая английский язык. Отец получал восхищенные отклики своих преподавателей о его знаниях английского, даже высокопоставленная московская комиссия признала речь моего отца речью истинного англичанина, благодаря стараниям отца и его абсолютному музыкальному слуху. Но как тургеневская собачка Муму, все старания были утоплены, попраны правила пионерии «помоги товарищу в беде», и жизнь расставила по-своему на своём шахматном поле жизни и судьбы людей, с которыми играла по-шашечному в поддавки.

Огромными боями был отстоян пол, он заслуживал большего уважения, чем ему выделила моя мать: его стали мыть не из помойного ведра, а из специального ведра для мытья полов. Слез матерью было пролито немало в желании доказать обратное, но победила чистота. Другой жизненно важный вопрос о мытье посуды оказался неразрешаем. Согласно кодексу матери, посуду мыть надо грязной тряпкой, выкроенной, а попросту оторванной от трусов или майки (в хозяйстве главное экономия), и мыть без всяких моющих средств, опять же в целях экономии. Кишечные болезни моего отца, вытекающие из такого размазывания грязи по тарелкам, тщательно и безнадежно лечимые советскими медиками, вытекали именно из грязной раковины, в которой священно подращивалась слоевая грязь и туда же ставились тарелки, чашки и все предметы сервировки нищенского стола изуродованного окружающей тупостью интеллигента. С материнским радением грязь размазывалась по тарелкам, высушивалась на воздухе и пополнялась новыми слоями. Отец стал чаще лежать в больнице и получил инвалидность. Приправленная скандалами жизнь в домашнем концлагере вывела из строя и меня. Результаты той прошлой каторжной жизни до сих пор я ощущаю на своем теле: не могу долго заниматься однообразной работой – сильно сводит всё тело, побаливает позвоночник, и вся жизнь становится противна. Постперестроечное время уготовило таким же, как я, каторжникам семейного быта советских времен свою рулетку, попав в которую, человек кружился в кадровом рынке, иногда попадая в лунки, найдя работу, но тут же вытряхивался рукой живодёров-политтехнологов с насиженного места. И снова вовлекался в кружение по городу в поисках работы и, соответственно, куска хлеба насущного. Вымирали целые поколения специалистов, выброшенные с работы, теряли квалификацию, кружа по кадровым агентствам в поисках места, где необходимы будут их знания и опыт.

Мать же сидела дома, уже состарившись и получив заслуженную пенсию от её возлюбленного государства, варварски разделывающегося с людьми, имеющими талант. Бездарность так нравилась советским политикам, они и в новую Россию взяли с собой секатор для обламывания веток талантам. Советская Россия умела корнать, постперестроечная умеет вырубать целыми лесами, и очень деликатно это делает: просто разрешает всё, а берут вдвое больше. Так, теперь поэзию запрягли как способ объединения глупой и бездарной молодёжи, чтоб та не наделала ещё больших дел, чем уже натворила (к примеру, изуверства готов), и эта «лошадь» везёт воз, который и ныне там. Устраиваются поэтические фестивали для безнадёжно больных мозгами, другие больные делают вид, что это им нравится, на самом деле они просто зарабатывают на том, что эти выпендряки не умеют ни думать, ни чувствовать, ни писать стихи, а гордости в них столько, что хватит на целую роту солдат, воюющих за Родину.

Кружись, маленький человечек, в их кастрюле, сварят они из тебя оструганную морковку, порежут на кружочки и новую олимпиаду по кадровым гонкам устроят. Надо же им хоть как-то выкосить поэзию,  прекрасную музыку, а то, не дай кодекс, кто-то напишет новое талантливое произведение, его прочитают люди, и обличённые варвары займут свои места в тюрьмах разворованного отечества.

2010, 12 декабря

Наследственность и кармические круги

 

Что  сказал бы мой папа, узнав о моих похождениях? Трудно сказать, но сам он за год до смерти позвал меня и говорил, что жил хорошо и он не раскаивается ни в чем, кроме своего неумения заработать побольше денег, чтобы облегчить мою жизнь. На мои успехи в мире поэзии папа сказал, что если бы он писал стихи так хорошо, как я, то непременно нашел бы хорошего издателя. Но я женщина. Мужчинам легче. На женщину всегда покушается мужская самость, и невозможно пройти мимо или насквозь, не став участницей действия. И снова свершается непоправимое в судьбе, я знаю, это не принесет вреда. Меня всегда охраняет память о предках. Человека всегда хранит память о любимых и родных людях. Кровное родство – это не просто гены, это еще и ответственность, и эту ответственность за поколение несут в тонких слоях атмосферы даже души ушедших, - они, будучи не материализованы, берегут их потомков, защищают их от беды. Все зависит от уровня их интеллекта, которым они обладали, живя на земле, поэтому важно повышать и свой статус, и образованность, чтобы помочь после своей смерти своим же потомкам и защитить их от беды. Так свершаются круговые поруки, о которых говорил поэт Арсений Тарковский в своих нетленных стихах. Не только наш развитый интеллект решает за нас, как поступать, но и память о чужих ошибках, на которых умные люди учатся, но и опыт наших предков. Только бывает, что судьбы повторяются – это карма. Обладая развитым интеллектом и постоянно повышая свой личностный статус, можно уйти от круга последовательности, который и составляет черные полосы в судьбе. Это важно. Человек всегда хочет быть счастливым и чтобы родные и близкие стали счастливы.

 

Время свершило обратный ход и еще четыре круга вперед. Парад планет завершился, и пласты бытия вышли из-под контроля. Движение руками и ногами синхронно и как-то необычайно свежо, легко. В голове мерцают искры света сквозь розоватый туман. Слышатся голоса знакомых людей и звонкие удары мелких зернышек по пластмассовой оболочке игрушки. Сверху склонилось очень знакомое лицо, улыбаясь и нараспев произносящее: «Агу, агушеньки!». Это звучит даже торжественно. Отчего руками не дотянуться до знакомых глаз, лучащихся любовью, не дотронуться до свежевымытых волос?  Руки движутся синхронно с ногами, тело лежит на плотной ровной поверхности, и владеть им будто бы не представляется возможным: встать или приподнять плечи трудно. «Владичка, агу, ты проголодался?» …

Что ответить и как? Голосовые связки напряжены и вырывается радостное: «Агу». Следом вырываются округлые смягченные, очень симпатичные звуки.

Реинкарнация. Он родился снова. Мой папа теперь – это мой внук Владик. Даже имя внука происходит звучанием от имени моего отца: Влади – это их общая часть. Владимир переродился во Владислава. Здравствуй, папа, здравствуй, внук!

7.01.2009, 01.02.09