ЕЛЕНА СОМОВА
Общественное чудовище
Пьеса, рок-опера
Действующие лица:
Мать
Человек
Чудовище
Правосудие
Время Свободы
Время-Растлитель Духа
Новое Время
Зеркало
Зеркала
Светские Кущи
Голос
Приглушенное Бормотание
Шепот
Тихий Голос
Детский Голос
Голос Разума
Светский салон, отдыхающий от гостей. Поминутно здесь то появляются, то исчезают высохшие тени былых видений. Главная зала окружена Зеркалами, которые перекликаются друг с другом. Из этой залы, залитой неоновым светом, идут два коридора: один — широкий, изукрашенный по стенам цветами и птицами, но не живыми; другой — узкий и темный, — здесь не бывало запаха драгоценных масел и духов, — тянет сыростью и плесенью. Одни тени пребывают в эйфории зальной зеркальности, другие — гнездятся в коридорной узости, но и тех, и других вынимает на глаза Правосудия луч, отражаемый зеркалами залы. Луч, пронзительно звеня, преодолевает все препятствия и дробится в зеркалах, озаряя все вокруг фейерверками так, что пробуждается Говорящее Зеркало.
Зеркало:
Я — зеркало; удел мой отражать
Невыразимых замыслов потоки,
Смятенья лиц, невидимые строки
Подтекстов, удлинняя благодать
И недовольство, или тонкий звон
Экзотики в искусстве макияжа,
Эротики пугливые вояжи,
Писк шутовства, готовый на поклон,
Свирепость, усреднённую в бровях,
Скрываемую таинством улыбки,
Косметикой застеленную зыбку,
Раскачиваемую на полях
Невыписанных строк: дежурный флаг
Доброжелательства и пустомельства,
Восторги сердца, вешнее апрельство
предвечного скитанья;
саркофаг
Живьём приглушенной любви; прищур
Умасленного взгляда хитромана,
Дающего посылы для дурмана
Пустышкам дутым с фразой «Не прощу».
Я — зеркало, я открываю смысл,
Растраченный погонями за смыслом,
Уравновешиваю коромысло
Весов Фемиды пред носами крыс,
Готовых впиться в горло. Их черёд
Осклабиться в стекло звенящих смыслов,
Между которыми, как вопль, повисло
Свистенье льдинок, разливая мёд
В пространстве бытия, чтоб сгинул факт
Беспомощности перед миром,
В котором прячет лунная секира
Высот любви магический краплак.
Говорящее Зеркало вызывает изумление других зеркал, отражая свой голос эхом, которое подхватывают остальные зеркала, каждое из которых, в свою очередь, начинает звучать. Голоса Зеркал свиваются под потолком залы в полифонию.
Зеркала:
Я — зеркало, удел мой отражать
Невыразимых замыслов потоки,
Смятенья лиц, невидимые строки
Подтекстов; обличать, кем были мать,
Отец и предки. Излучая токи
Для ваших действий, я предвижу вас
В любых обличьях в профиль и анфас,
В прикидах и без них, продлив пороки
В пределах зримого. Разгулы травль
Я выражаю хищной пастью века,
Приоткрывая дремлющие веки
Реальности, в которой сильный прав ли —
Нет, — он — победитель.
Зрим
Один лишь верхний слой. Я помогу Вам
Увидеть маски лиц и Новый Рим,
Сведённые привычной скукой скулы,
Брюзжащих губ слюнявые мечты,
Колючих глазок соль, и те черты,
Что ангельскими крыльями продлились,
Опустошая боль, в которой милость
Пригублена оскалом.
Не неволь
Себя передо мной. Всё вижу я,
Чтоб выразить поток противоречья,
Душевных схим коварные увечья.
Смотри, а вон идёт свинья, жуя
Рисунки фраз для спонсора. А вон
Остановилась щепка человечья,
Готовая к начальству на поклон.
Проспекты смыслов, песенка скворечья —
Всё видимо во мне со всех сторон.
Тени расступаются. Появляется Правосудие, дремавшее доныне в клубке событий.
Правосудие: Как песчинка, попав под створку раковины, обрастает перламутром, так человек, попадая в круговорот жизни, изменяется под спудом правил, законов, условностей, предусмотренных жизнью в обществе. Попадая в круговорот, человек вовлекается в игру, которая не всегда бывает справедливой, так как одним из правил является их нарушение, поэтому ложь, царствуя, обшаривает всех в темных углах за поворотом; так, обнаружив себя опустошенным, выпотрошенным, человек либо принимает правила игры, либо уходит, прочертив границу между собой и себе подобными. Я не хочу говорить вам прописных истин, но послушайте меня. Я представляю вам всемогущего во все века великана. Это наше Общество.
Чудовище (сидя на троне в царственной позе, с огромным крестом на шее и нарочито изукрашенными перстнями на пальцах, обращаясь к неподвижно стоящей на сцене женщине с лицом, закрытым руками): Ты вырастила хороших детей.
По зеркальным стенам развешены глиняные маски, Чудовище примеряет одну из них. Это маска Добродетели. Но даже сквозь маску проступает действительная сущность характера.
Чудовище: Теперь убирайся. Мы найдем им применение. Теперь твои дети принадлежат мне, Обществу. Со мной они научатся всему, от чего ты их оберегала, от чего хранила их души. Похоже, души у них святые, как у тебя самой. Вот забавно! Ты еще здесь? Что же ты медлишь? Уходи. Я же сказало, что беру их на воспитание, вернее на перевоспитание. Теперь твои дети, наконец, научатся лицемерить, лгать, предавать, оскорблять, воровать, убивать. Сначала они будут убивать на духовном уровне, так как еще не совсем взрослые, потом станут убивать на уровне физическом, потому что окажутся за чертой взросления.
Голос Разума: Не допустите такого, люди!
Чудовище: Ты воспитывала в них достоинство? Теперь они его потеряют, стоит им только приблизиться к лону наслаждений. Ты внушила им понятие честности? О, как это смешно! Зачем она? Здесь твои дети будут приближены к кормушке власти. Тут нет места честности.
Вообще что такое правда? Ах да, у меня был сувенир из фарфора, он назывался именно так. Изображение лаптя для хлебания слез. Фарфоровый лапоть! Теперь я буду черпать их сердца. Это очень приятно, почти так же приятно, как толстой соломиной пить человеческие силы. Да, я — Общество! Я — Жизнь и Смерть твоих детей! Что сделала ты для своих отпрысков? Родила их, выкормила и вселила в них доброту? Я сделаю больше я подниму их. Это со мной, да со мной они увидят кто есть кто. Я покажу им чего стоит твоя доброта. Сверху она покажется им с овечью шкурку. Они посмотрят на твою овечью доброту в окуляры моих подзорных труб.
Голос Разума: Судьба вовремя остановит их и покажет, где место их гениальности.
Чудовище: Твоим детям не захочется быть такими ничтожно маленькими. Сами для себя они станут гигантами. Но взамен они отдадут, как это называется? — че-ло-веч-ность.
Голос Разума: Не отстаивая человечность, общество будет себя терять.
Чудовище: Мне будет приятно позабавиться, глядя на то, как твои дети делают первые шаги во лжи и предательстве. Я щедро им буду аплодировать. Я вызову их на «бис» и в качестве призов выдам всем детям, не только твоим, сердца их матерей, обескровленные, предназначенные под игольницы.
Голос Разума: И это вы допустите?
Чудовище: Я научу их шить дела для тех, кого они здесь назовут ближними.
Голос Разума: Храни любовь к ближнему своему, и тогда полюбишь весь мир.
Чудовище: Я — Общество! Со мной они будут жить по моим законам. Здесь ложь — нитки, сплетни — листы, злоба —ножницы, а наперстком служит лицемерие. Ты учила своих детей вышивать на белых платочках цыплят и солнце? О да, здесь они будут вышивать: они вышьют самыми изысканными нитками морщины на твоем живом лице и теле.
Голос Разума: Старость неизбежна. Берегите ближних своих, и тем самым спасете себя.
Чудовище: Это я научу твоих детей вышивать гладью по человеческой коже!
Гипербола перегнулась именно здесь.
Раздается звук дрожащей металлической линейки.
Голос Разума: Так рождается новое искусство, когда творец работает до самозабвения, любя то, что дано ему природой.
Чудовище: Я — Общество! Со мной твои дети достигнут совершенства! Им доставит величайшую радость выделывать шкуры.
Голос Разума: Собственно, творцу для этого нужен лишь повод, и – счастливого творчества!
Чудовище: Вершина совершенства в моем мире — это выделать отменную шкуру из кожи их собственной матери.
Голос Разума: Чтобы этого не случилось, воспитывайте с пеленок детей своих, пока они целиком умещаются еа кровати не вдоль, а поперёк.
Чудовище: Это будет вершина, к которой они будут стремиться теперь, попав в мои объятия.
Голос Разума: Люди, любите друг друга и плодите вокруг себя только добро, искореняя зло на корню. Только силой добра побеждает вдохновение. Господь вдохнул в вас душу не для того, чтобы вы воевали. Полюби врага своего и станешь его сильнее, узнаешь где у него слабое место.
Чудовище: Но если ты передала по наследству своим детям дар, то все мои ухищрения будут им по щиколотку. Всю жизнь их сердца будут гореть, это пламя способно поглотить меня. Твои дети будут топтать мои правила и попирать мои законы. За это я отниму у твоих детей самую малость — благосостояние.
Голос Разума: Но гуманное человечество вернет его им.
Чудовище: Это и есть та малость, которой я плачу обывателю за позволение переходить вброд их достоинство. За привилегию быть одаренными, твои дети будут лишены крова, пищи, семьи и пресловутых денег.
Голос Разума: Но гуманное человечество способно воздать потомкам своим и оно спасет священные труды. Воздав, спасет и себя.
Чудовище берет из большой хрустальной чаши горсть золотых монет, пересыпает их из руки в руку, затем, высоко подняв над чашей, резко разжимает пальцы. Деньги со звоном падают в чашу и к ногам Чудовища. За сценой раздается колокольный звон. Тогда неподвижная фигура женщины вздрагивает, выходит из оцепенения. Она опускает руки. Все видят ее белое лицо, измученное страданием, и большие глаза, полные немой мольбы, в которых застыли слезы.
Чудовище (с блаженной улыбкой на лице, слегка прикрыв глаза): До последней капли терпения твои дети будут судорожно искать пропитания, как умирающий ищет губами воздух. Я буду глумиться над ними. Я буду бросать в них самые едкие усмешки, толкать их в спины, обливать кипящим оловом непонимания и отменными помоями, а в ответ я, Общество, буду получать их плевки. Плевки стоят помоев. Да, как ты думаешь? Отдавшись таланту, твои дети, как каторжники будут работать на Вечность, а получать за это… (складывает пальцы в кукиш и от восторга дрыгает ногами, заливаясь противным визгливым смехом). Что же ты молчишь? Почему ты такая белая? Странно. Видимо уже пошел необратимый процесс. Я радо. Я ликую. Ты вырастила хороших детей.
Внезапно хлынул снег. Мать поднимает к небу глаза, идет медленнее теперь. Сквозь белые потоки снега она различает каждую снежинку отдельно.
Мать:
Мартовский снег.
Он медленно плывет среди ветвей,
Раскачивая между ними грусть…
Уйди, печаль истлевшую развей,
Не жги — в воспоминаньях задохнусь.
Не смей касаться тонкого рубца,
Набрасывая сеть на синий дым,
Не трогай тенью моего лица,
Не делай взгляда моего седым,
Не утешай тоскливою струной,
Не перетягивай горячих вен,
И возле сердца моего не пой,
Не подгибай, забывших пол, колен.
А лучше вспыхни пылью неземной,
Распятье веток оживляя вмиг.
Окинь лишь веки влагой травяной
И заглуши в груди растущий крик.
Исчезни, поздний-дикий-долгий снег,
Сотри из памяти кипящий след.
В часах — песчинок суетливый бег, —
В воронке времени спасенья нет.
Едва Мать замолкает, появляется Время-Растлитель духа. Играя стрелками, на которых написано: «Судьба», ехидно выкрикивает:
Время-Растлитель духа:
Закручу, заверчу, обману,
Обкраду, обольщу, обыграю
Персонально тебя, всю страну,
Приближая к заветному раю.
Рассмеюсь жутким воплем судьбы,
Выпью силы и брошу в помойку.
Человек, от меня жди беды!
Взмылю пеной российскую тройку!
Я — лукавое время, страшись!
За меня ты сидишь в подземелье
Мелких мыслей, не тянешься ввысь,
Арестант, жизнь твоя — пустомелье.
Только не проливай жизни свет
На округу прогнившей структуры.
Не заметь, что тебя уже нет,
А властители здесь — просто дуры.
Не увидь, завяжу-ка глаза,
Одурманю всех марихуаной.
Будешь ты мои ступни лизать,
Потом ног насыщаясь, как манной.
Человек в перемене времен —
Первоклассник с помятым портфелем.
Научу я тебя, мы вдвоем
Курим трубку с всеведущим хмелем.
Я бросаю тебя в мой соблазн,
В смерть миров, мной в крупиночку сжатых.
Испытай сокровенный оргазм
В моих кущах, лишь блудом богатых.
Выше пепла земли не тянись.
Растопчу и тебя, и деянья,
Только не устремляй взгляда ввысь,
Не отдай меня на посмеянье.
Я — бордель. Я — властитель времён.
Человек, ты — мой синенький коврик, —
Простирайся ниц тенью стремён.
Повлачу тебя в ад, высший ёрник,
Лучший клоун. Скручу, обдурю,
Обкраду, обольщу, обыграю.
Я в тебе свой кошмар проторю
Злобой дня в устремлении к раю.
Сделав жуткую гримасу, выражающую крайнее неуважение, Время-Растлитель духа, подбрасывая стрелки кверху, исчезает. Мать, выслушав его:
Мать:
Оловянная песня
Не пытайся выплакать слезами
боли подступившее удушье.
Сердце ты не выплачешь из бездны,
Не вдохнешь ты душу в равнодушье,
гадостно ползущее низами.
Привлекательное — в неизвестном.
Отпусти земное постоянство —
Подари его летящим птицам,
Оживи отломленную ветку,
Воскреси застывшее пространство —
Брошенных надежд кривые лица,
Распахни качнувшуюся клетку…
Не пытайся выплакать словами —
Олово в твоем застыло горле.
Поперек трагизма твоей песни
Нож зари у звезд над головами
Возникает, как летящий орлик
В позабытом всеми поднебесье.
Не пытайся выплакать словами.
Сердце ты не выплачешь из бездны.
Из открытой клетки льется кровью
песня, обо всем тебе известном.
В небе, где твои мечты сновали —
Пустота, кричащая любовью.
Не пытайся… Не вдохнешь… Не надо…
Смерть отнюдь не пахнет шоколадом.
Люди так милы — не скажешь: «Гады!»
Птицы далеки — не крикнешь: «Где ты?»
Снег над головой — не вспомнишь лето.
Пауза.
Мать
(обращаясь к пролетающим птицам):
Я разливаюсь огненным морем заката, —
Птицы, родные, летите сквозь рваное сердце.
Выдует ветер насквозь мне глаза, дав агаты,
Чтобы не плакать. Печалью спаленное скерцо
В пепле не вызреет. Ветер унес мои зерна.
Ветер обратный приносит одни только грезы.
Долго попутного облака ждать. Рыщут сверла
Волчьих зубов. Мир заполнили хищные слезы.
Облако с крыльями ангела, где бы согреться?
Где сохранилось тепло, не пронзенное жалом?
Вспыхнул закат и погас. О, куда же мне деться?!
Раны открытые рвутся под ветрищем шалым.
Раздается звук церковного молебна. Звучит голос объемный и хорошо аккустированный. Читает псалтырь. (Псалом 130. Песнь восхождения. Давида.)
Голос: Господи! не надмевалось сердце мое, и не возносились очи мои, и я не входил в великое и для меня недосягаемое.
Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитяти, отнятого от груди матери? душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди.
Да уповает Израиль на Господа отныне и вовек.
Мать: Люди Мира! Я отмолила для вас Россию. Берегите её, как собственное дитя, не затаптывайте совесть свою.
Правосудие: Не всегда человек покоряется законам Общества. Не каждый позволит себя выпотрошить с тем, чтобы позже быть выброшенным вон. Все же основная часть людей бывает вовлечена в игру, только не все из них остаются по разные стороны с детством и памятью о матери. Многие, увлекшись игрой, забывают о прошлом, считая недосягаемым все, что возвращает их к воспоминаниям о первородстве добра и совести. К иным приходит прозрение. Чаще всего в этот момент человек оказывается лицом к стене. Он видит ничтожность окружающего мира, общества и начинает чувствовать, как его обступает круговая бетонная стена, будто специально отлитая для покаявшихся.
Голый Человек стоит на коленях. Его руки опущены. Вокруг него сплошная круговая стена. Человек читает тайные знаки на стене: «Берегите заветы, не попирая новыми старых, привносите в свой опыт новое, не теряя собственной мудрости». Прочитав, он вначале роняет голову на руки, затем говорит обрывающимся шепотом.
Человек:
Благословенная кирпичная стена,
Бегущая по кругу, без углов,
Молчишь все время, зная имена
Ушедших безвозвратно. Твой покров,
Спасая от назойливых тупиц,
Во тьму не пропускает лунный луч.
Дневной же свет не истребит мокриц, —
Они ползут ко мне от липких куч.
Ты ни секунды не вернешь назад,
Не отвернешь отравленной стрелы.
Ты видел ад,
Ты видел боль земли,
Овечьи тропы в кровяной пыли.
Смотри же: время обратило в прах
И преданность, и дружбу. Оглянись:
Вокруг тебя стоит холодный мрак.
От сна духовного скорей очнись!
Тебе не хватит человечьих слов,
Чтоб описать холодный коридор.
Огонь коптящий позабытых снов
Крадется незаметно, словно вор.
Он искрой был. Теперь же — только тлен.
Ломает время сущности стихий,
И если гордый не согнул колен —
Распнут. Скорей пиши свои стихи,
Чтоб сердцем не упасть в коптящий смрад,
Безжизненно глумящийся над всем,
Что с детства дорого, чему ты рад.
Спаси пушинку детства… Город сел
В трясину безразличья. Посмотри
Как всем застлала пелена глаза —
Не рассмотреть страдания зари, —
Жмет время яростно на тормоза,
Жрет ласково сердца корысти яд,
Корыто бабки золота полно,
Забытые слова в огонь летят —
Любовь и смерть сливаются в одно.
Горит вода. Гремит, как медь, песок.
Огонь зальет открытые глаза,
Течет земля, сжимая жизни срок,
Но воздух чист, как детская слеза.
Стена… Стена… Когда бы потолок
Здесь был, то слышался бы шум
Пугливой птичьей радости. Залог
Земного бытия верни, прошу…
… Я слышу птичий клекот сонных крыш,
Усталый дворник все скребет асфальт,
Кассирша в хлебном шебуршит, как мышь —
Глазенки злые кубиками смальты
Горят, коптя. Надушен перегар,
Селедка под столом еще лежит,
И сердце душит нежный сей кошмар,
А в довершенье — банка дребезжит,
Привязанная к тощему хвосту
Дворняжки — вислоухой доброте.
Нет памяти дороже. В мерзлоту
Все сгинуло. И даже слезы те
Капелью стали, скукой слюдяной.
Теперь их нет, и рассосался ком.
Лишь пустота стеною ледяной,
Дрожащим гулом все звенит — о ком?
О чем? О банке на хвосте?..
Человек замолкает и прислушивается. Где-то за стеной раздаются голоса. Их разносит эхо. Это незримые переводчики работают во имя спасения планеты. Эхо поднимается вверх по спирали, и от этого кажется, будто здесь работает прекрасный акустик. Бормотание нарастает, но его заглушают вопли Чудовища. Оно вездесуще.
Чудовище: Ты посмел еще что-то сказать?! Ты — песок, я раздуваю тебя в пыль по своим заветным трясинам. О, мои трясины! Ты, мельчайшая пыль, скоро познаешь амортизирующую нежность моих трясин. Я засосу тебя, человеческая песчинка, вотру тебя в сердцевину моего благоухающего гнилья. Я — Общество! Ты посмел воспротивиться моим законам?! Так погибай в чавкающей грязи! Разлагайся в моих кладовых! Здесь месть и угодничество — козырные карты, донос и лживость — хрустальные леденцы. Я — Общество! Я насаживаю свои хрустальные леденцы на палки, и ты, ничтожная горстка человеческого песка, всю свою ничтожную жизнь ломаешь зубы о них, сдираешь свои десны, корчишься от боли, но бредешь овечьими тропами, оставляя кровь свою и своих детей на моих путеводителях. Я — Общество! Я рисую тебе, презренная песчинка, путь в тупик, и ты покорно шествуешь предсказанными тропами по моей грязи, зная, что я тебя все равно обману. Ты следуешь по моей указке, в тебе еще теплится надежда. Оставь ее! Со мной ты познаешь всю прелесть самого жуткого разочарования. Я вотру тебя в комок грязи, который ты называешь планетой. Я — властелин мира! Я — Общество!
Голос Разума: Здесь мы начинаем понимать, что гигант фальшивый.
Чудовище: Ты заплатишь мне своей кровью за право попирать мои законы. Моя касса всегда наготове отбить для тебя чек.
Голос Разума (иронично): Можно в него плюнуть?
Чудовище: В этом чеке значатся две даты — день твоего рождения и день твоей смерти.
Голос Разума: Бог вдохнул, Богу и выдохну.
Чудовище: Я сливаю в один графин сущность этих цифр и с наслаждением пью этот нектар из человеческих душ, проданных мне за билет в автобусе.
Голос Разума: А давайте ездить «зайцами»!
Чудовище: Я часто посылаю свои автобусы по нужному мне маршруту. В конце моих маршрутов находится рынок или витрина, но моя касса присутствует везде, и я — вездесуще!
Голос Разума: Не вездесущнее Господа. Бог един. Кроме него нет никого рядом с людьми, а то, что осталось вдалеке, уже не способно творить руины.
Чудовище: За моими витринами людишки столбенеют, превращаются в манекены…
Голос Разума: …если они – дрожащие твари. Но страха нет. Во имя добра жив человек, и доброта побеждает страх.
Чудовище: Что же говорить об их душах! Да, я – вездесуще!
Чудовище, утомившись от разговора, засыпает, роняя трехцветный язык (сине-красно-белый) на плечо.
Голос:
Господин Манекен, возвращайтесь в витрину свою.
Что за скрип? Не скрипите деньгами, заглушите вздох, —
Это резво ползут по асфальту и гимны поют
Франки, доллары, марки, рубли под порхание ног.
Не снимайте очки, Манекен, воспаление глаз
Не опасно. И все же оденьте скорее — вот так.
Допивайте шампанское. Жуйте скорей ананас, —
Обещали грозу — берегите фальшивый свой лак.
Молчаливый затылок презрительно курит в окно.
Оживленная улица яркой палитрой висит.
В задымленные лица сквозь стекла глазеет вино, —
Как изгнанники родины — импортных войск колорит
Поджидает избранников: пойло, еда, домино, —
Пятна серые, бывшие люди, от вас же смердит.
Молчаливый затылок уже докурил. Он давно
Поджидал двойника, дым пуская себе в магазин,
Обволакивал взглядом девиц, будто жестким бинтом.
Возвращается с улицы, мельком взглянув — лимузин
Не украли и шины не сняли, — заелись — не то.
За компьютером — кофе и пар, легион секретарш —
Маникюр, педикюр и еще двести раз этих —кюр.
Лезут в окна клиенты, как переработанный фарш, —
Взять огонь на себя, самому потрошить этих кур?..
Господин Манекен, вы ведь были ребенком, давно
Вам читала о добрых делах ваша мать, —
Перед сном вы боялись остаться один и одно
Затвердили, что можно и вовсе не спать.
Вы не спите, считая без устали деньги свои, —
Даже ночью в очках — черных пятнах заклеенных дыр.
Под рубашкой — на месте груди — пустота, и стоит
Раззолоченный крест — символ спеси безбожных проныр.
По брильянтам креста ледяные свистят сквозняки.
Вашим сердцем со смертью делилась лукавая власть.
Ваши пальцы проворно скользят по дверям, слизняки,
Жадно ищут добычи, вонзаясь, где можно припасть.
Господин Манекен, вы несчастны среди ваших благ.
Эстетический визг вызывает у вас мотылек.
Над витринами вашими по ветру треплется флаг
Одичавшей России, разломленной вам на паек.
Манекен, возвращаетесь в витрину свою,
Шелестите сухими словами для офисных крыс.
Над Россией опять вихри света и радуг поют, —
Берегись, Манекен, распадешься на свист стеклобрызг!
Слышен звон разбитого стекла. Тишина. Отсчет минут
колоколом. Просыпается Чудовище.
Чудовище: Ты опять бросаешь мне вызов? Тебе мало испытаний? Так получай еще! Я — Общество! Я засосу воронкой своих губ тебя и сомну все твои начинания, все устремления.
Чудовище складывает сильно отвислые губы трубочкой. Слышны всасывающие и чавкающие звуки, переходящие в ветер. Усиливающийся ветер кружит вихрем поднятый с земли песок. На фоне свиста различаются слова:
Голос:
Воронка вальса.
Неумолима времени печать —
Клеймит безбожно и в лицо бросает
Полночный холод, и судьбу листает,
Небрежно забывая замечать
Главу про счастье. Остановки нет.
Стремглав летит отравленной стрелою
И метит в сердце. Легкою золою
становится
тот беспощадный след.
Стрела отравлена. Смертелен яд.
Он входит в кровь мучительно и сладко,
На юность он охотник слишком падкий. —
Цветок был свеж — но вот и он подмят
Воронкой вальса. —
Белый танец смерть
Сегодня ненароком заказала.
Так гряньте, бубны!..
Кожу искромсала
Судьбины белокаменная твердь.
Так гряньте, бубны!..
В холоде литавр —
Звучащих крыл оскаленная нежность. —
«Сейчас. Сейчас» — лепечет безнадежность
И барабан, вступая, больно бьет
В сплетенье вен.
Ночь страшная, как мавр,
Соломиною тонкой кровь пригубит,
С улыбкой звезд
Мне крест серпом отрубит.
Крадется к сердцу первородный тлен
Болотной глухотою однотипной,
Но все мерцает беспощадность грез…
Нет, не нужны страдальцам прототипы,
Кукушкам — пряный запах теплых гнезд.
Нет, не нужны последние слова,
Что будто гвозди, вбитые в подковы.
Прогнив, отпали бытия основы.
В пустыне сердца ухает сова.
Свист затихает. Чудовище облизывается, демонстрируя длину своего трехцветного языка. Теперь оно имеет очень довольный вид. Чудовище поглаживает свое огромное пузо, обращаясь к Матери Мира:
Чудовище: Твой живот имел такую же форму, когда ты носила в чреве своих деток? Теперь моя очередь рожать.
Наигранно хихикает и выпускает воздух изо рта вверх,
отчего живот пропадает.
Чудовище: Я — Общество! Я рождаю своих потомков, которые растопчут всех твоих детей, а планету запиннут футбольным мячом в горло собственному отцу. Я не буду бранить их за это. Я люблю пожирать планеты.
Раздаются глотающие и булькающие звуки. Чудовище теперь слишком занято, чтобы обращать внимание на происходящее. Тем временем Матерь Мира берет в руки хрустальную чашу с золотыми монетами, подбрасывает ее высоко кверху. Деньги становятся звездами в небесах. Чаша разбивается. Но Чудовище продолжает с наслаждением глотать. На фоне глотающих и чавкающих звуков слышится Шепот.
Шепот:
Что имеет смысл? На ладони снег?
Или несмыкание отрешенных век?
Тающая жизнь, — света полоса?
Птиц голодных крик? Детства голоса?
Может быть ветров струнный перебор?
Пристальной луны старческий дозор?
Или тонкий звук нервного листа?
На ветру звеня, жизнь перелистать
Память позовет — как ей возроптать? —
Пепел не горит, лист один поет
О ногах людей, любящих топтать,
О руках богов, знающих полет.
Что имеет смысл? Догорит листва,
Предночной зарей одарив места,
Где ты счастлив был, где твой бился пульс,
Где надежд восторг превращался в нуль.
Светел лунный луч, прячется трава —
Как ей широки снега рукава!
Обмела метла с неба всплески звезд,
Обвела тоска лунный перехлест.
Сиплым ветер стал, и седой олень
Ветви обглодав, голод одолел.
Дым пушистый вверх спину выгибал,
Потеряв лицо, простонал овал.
Птица, птица-жизнь, весь ощипан пух —
Отлетая прочь, уносился дух.
Насытившись, Чудовище падает, закатывая глаза, и трехцветный язык убирается внутрь. Сгущается туман. И вот уже теряются очертания Чудовища. Матерь Мира держит ладони чашей. Обломки хрусталя уплывают из-под ее ног. Она говорит, подняв высоко руки.
Мать:
Все слезы мира у меня в горсти.
Чтоб мир от всякой нечисти спасти,
Я оживляю мертвые цветы,
Я оживляю мертвые слова.
Земля застонет, расшатав кресты,
И затрещит от гула голова,
Но живы будут песни и стихи,
Искупят совершенные грехи.
Однажды сердце переполнит звон, —
Очнется мир, свой судорожный сон
Стряхнет, пугая прелестью в ночи,
И перестанут люди воевать.
За все ответят гады-палачи.
Погибшая, вернется к сыну мать,
Расстрелянный, восстанет вновь отец.
Путь праведный найдет седой подлец,
И выбросит рогатку сорванец.
Очнется мир, увидит белый свет, —
Напишет вор восторженный сонет,
Убийца пожалеет воробья,
Самоубийца выйдет из петли,
Узнает счастье каждая семья, —
О, радость мира, тайну тайн продли!
Раскается предатель у креста,
Успеет опоздавший наверстать,
Философ скажет: «Истина проста»
Виновный крикнет: «Господи, прости!»
Все слезы мира у меня в горсти:
Я оживляю мертвые сердца,
Я оживляю мертвые умы,
Чтоб Гордости не отвернуть лица,
И Бедности не испытать сумы,
Коварности не сделать черных дел,
Чтоб ищущий да не познал предел.
Кто мне поможет оживить любовь?..
Чудовище: Ты еще мечтаешь о любви? Все неразумные создания мечтают о ней. Именно поэтому я приготовило свои козни, в которые попадаются все влюбленные. Не последнее место среди моих любимых козней занимают Светские Кущи. Здесь в товар превращается не только любовь.
Светские кущи:
Блещут рыла светских львов —
Бал в разгаре. Пух и перья.
Свищут щелканья перстов,
Пробуждая недоверье.
Льнет бархотка пошлой лжи
Незаконченным кошмаром.
Под бархотку подложи
Сердце купленным товаром.
Падает в тарелки медь —
Нищенству на чай духовный.
Будем попошлее впредь —
Спляшем под хорал церковный.
Шутовства лихой конек
По грудям царицек скачет.
Спрячь любовку на паек —
Вынешь из гнилья заначек.
Хлещет в лица жуткий смех,
Загребая души в маски,
Прячет губы в душный мех,
Возвращая совесть в сказки.
В лицах — торжество витрин.
Продаются сплетни хором.
Героины героинь
Выставляют блеск позора.
Души, проданные в мрак
Светской грязи преисподней,
Не продраться им сквозь лак,
Царство грима, сплетни сводней.
Смерть по души меж столов
Ходит, обирая жатву.
О, невиданный улов!
Позабудь святую клятву.
Обирает, как плоды,
Души старая мотовка.
Разудалой чехарды
Разыграется винтовка.
Четким штампом под ребро
Еву вляпают Адаму,
Тонет жизни полотно,
Растворило в хлорке раму
Растворенье мира в ложь,
В блеск витринный по улыбке,
Дух на смерть скорей умножь,
Кошелек подставь ошибке.
Гнусным посвистом кнутов
Заливается веселье:
Пепел, угли бранных слов
И тяжелое похмелье.
Торжествует жизни бал,
Падают монаршьи маски.
Пробуждается Голос.
Голос:
Стыд же не во всех пропал.
Совесть не меняет краски.
Светские Кущи затихают, но еще звучит пошлая кабацкая музычка. Появляется Время Свободы, усыпанное звездами. Оно раскидывает руки, будто крылья. Сплетаются в общий гул голоса Зеркал, повторяющих: «Это Время Свободы, Время Свободы…».
Время Свободы:
Тонко запела, раздвинув прозрачные своды
Птица-свобода, презрев лицемерие звука
Вдруг преломляться о когти виляющей моды,
Падать в объятья велению времени — скука.
Время — погонщик песчинок, влекомых воронкой,
Хитро процедит и выбросит вон на помойку
Льстивое эхо пустой безголосой сторонки,
Липнущей к стенкам кареты, пришпиленной к тройке.
Время с ухмылкой лжеца и серьгой правосудья
Взвесит всех вместе, сгрузив гири в ваши тарелки:
Жрите, покуда не кровь, только манна в посуде!
Лопнувших жертв собирают в стога недоделки.
Запахом сена дурманят предвестники битвы
С целью добыть для свободы надежные сети.
Зренье и слух паутиной бесчестья повиты,
Люди, на вас озираются дети!
Смело простились с теплом материнской утробы
И, шантажируя предков, стучитесь обратно.
Стук заглушил крик о помощи — вопли природы.
Цивилизация! Облик твой тысячекратно
Запечатлен на гробах изумленных привычек,
Вписанных в кодексы визгом больных истеричек.
Время Свободы взлетает и сверху наблюдает, как на его месте возникает Новое Время, которое не спешит говорить, а с циничной ухмылкой слушает Приглушенное Бормотание.
Приглушенное Бормотание:
Полнозвучная сила эха
В зеркалах отражает мысли
И оттенки живого смысла
Перед памятью очертаний:
Это был полуночный город,
Это был полуденный остров,
Это были живые слезы
И улыбки живых мечтаний.
Время нам затворяет окна,
Заливает болью глазницы,
Щедро под ноги сыплет гравий
Неисполненных обещаний.
Облекая стан власяницей,
Мечет копья в узлы скрещений,
Спешно шепчет слова прощаний
На пути предстоящей встречи.
А когда мы в ладонях держим
То заветное, ту святыню —
Бьет безжалостно по ладоням,
Буйным вихрем толкая в спину.
Если сильный ты, удержался —
Вновь с лихвой пошлет испытаний:
Только выйдешь из круговерти —
Засосет по горло в трясину.
Новое Время с автоматом наперевес цинично ухмыльнувшись, прицеливается в темноту, но автомат делает осечку.
Новое Время:
Залп! И еще! Это пушечный выстрел в глазах.
В голосе, в речи грозят наступления танков.
Бывшие люди, теперь уже вкладчики банков,
Властными жестами режут, а воздух — в слезах.
Небо для них — калькулятор, компьютер, видак.
Совесть не выгодна, память за баксы продали.
Сытая жизнь на манеже, в лихом карнавале.
Зрители платят налоги. Так было всегда.
Светский кошмар убирает живьем в темноту.
Лязгают зубы в оскале ехидных улыбок.
Только б не съехать, не сделать смертельных ошибок,
Выбрать без карты дорогу, но именно ту, —
Мимо столов, изукрашенных страшной едой
В память от голода сгинувшей нищей старухи,
Мимо красиво разлитой заморской сивухи,
Прочным забором восставшей над щедрой страной,
Мимо удавок бесчувственных взглядов тупиц,
Гадко втирающих высшие чувства в трясину
Собственной черствости, тупости подленьких лиц,
Рыщущих в поисках истины по магазинам.
Новое Время подходит к Правосудию, забывшему о своем существовании, стоящему в глубокой задумчивости в затемненном углу, своим автоматом задевает весы Правосудия. Весы падают.
Голос:
Куда вы мчитесь, лучшие года?
Оглянешься и не узнаешь жизни:
Углей шипящих злая череда
По человечности справляет тризну,
Громокипит затравленной толпой,
Сгустившейся в очередном припадке
открывшегося зренья.
Боже мой,
И это — люди... Очередь за травкой.
Скот подъяремный, надевай хомут,
Глуши свой интеллект, лги, разлагайся,
На что ещё способен нищий шут,
Вот бубен, — на, пляши и извивайся.
Теперь не циферблат, а бубна круг
Покажет время. Выгнутую спину
Ощерившейся кошки
взяв за фукс,
Поверху ты пропляшешь даже тину.
Святая Русь, не предавай себя,
Сожги в своём святилище виновных
За казнь глядящих в горе на тебя,
За слезы стариков твоих бескровных.
С Голосом перекликается Правосудие.
Правосудие:
Сквозь лист весенний виден мир иной —
Там нет жестокости и пошлых светских правил,
Там нет гнилых традиций, в жизнь длиной
И гнусных рож, которыми спесь правит,
Там и в помине светской черни нет,
Хлыщей-охотников с кошачьею походкой.
Мне тонкий свежий лист — броня от бед, —
Всей чистотой и свежестью находки
Я дорожу.
Сквозь юбочку листа
И нежной клейкости зеленую прохладу
Я вижу добрый мир в лучах креста,
Благословенный, словно свет награды.
И в темный день я вспоминаю миг
Прикосновенья к нежности природной,
И в сердце гаснет обреченный крик
Отчаянья за боль судьбы народной:
Святая Русь, не предавай себя,
Сожги в своем святилище виновных, —
За казнь глядящих в горе на тебя,
За слезы стариков твоих бескровных.
Голоса поднимают весы с пола и отдают их Правосудию. Перекликаются два голоса: Детский и Тихий.
Детский Голос:
Мертвая сытость глуха и слепа,
Сонный колодец протухший.
Радостным чавканием занята,
Сочно плюет людям в души.
Голоден ты? Одиноко тебе?
Холодно в старой одежде?
Может умрешь в отдаленном нигде,
Фигу припрятав надежде.
Совесть — в диковинку, — где бы достать?
Разве что в частном музее.
Бродит химера хозяйке подстать,
Верят ей все ротозеи.
Как же ты выживешь здесь, Человек?
Стань, доброта, кислородом!
Свет возврати в лица бедных калек,
Тех, что зовутся народом.
Тихий голос:
Неистовая жажда превращений
Листа в ладонь, приникшую с надеждой
Стать утешением, радостью, прощеньем,
Сорвать с души ненужные одежды:
Сдавившую мне сердце власяницу.
Беспомощной брони скупой остаток
Спас от забвения родные лица,
Не вылившиеся в немой осадок, —
Года не стерли, просто искромсали.
Расколотые искры лихолетий
В молочном оседающем тумане
Растаяли на леденящей стали
Зеркал, запечатавших только сети
Морщин. О страшном знаю я обмане:
Стремленья, ожиданья, радость — тщетны.
Над всем завис постыдный запах тлена.
Чем живы люди — счастье — безответно
Беда заставит подогнуть колена.
Святое только память охраняет,
Не отпустив из солнечного плена
Любви. Она одна во мгле сияет,
Как среди трав цветущая вербена.
Жизнь превращается в печальный замок,
Тревожно спящий в ожиданье битвы.
Скрежещут ножницы над тенью Парок,
И в небо устремляются молитвы.
Человек поражен этими словами. Он замечает Мать.
Человек:
Есть океан пронзительного неба
На пяльцах ласточек — игруний-вышивальщиц
И полные охапки облаков,
Переполняющие ванну Архимеда.
Что против неба маски лжи и фальши!
Все исцеляют крылья друга Леды:
И боль земли, и боль любви, и — раньше —
Святую боль рожденья, света боль,
Раскалывающего мрак утробный.
Раздваивая смерти стон загробный
На жизнь и на кристаллы света — соль
Земли, смысл мира, — крылья эти
Умерших чувств способны оживить
Отравленный дурной рукой источник.
Бессильны станут хлещущие плети
Отчаянья, назойливая нить
Сомненья, обвивающая точно
Посередине сердца и души, —
Так стягивала жизнь, что задушить
Не долго ей, — натянутой струной
Набат играя,
Двигала страной,
Которая пришла к преддверью рая,
Но вдруг попала в жуткий лабиринт:
И выход ищет, и в изнеможенье
Ложится на кровавый путь, — и в винт,
Сорвал резьбу в неистовом скольжении.
Все на земле имеет пик предела:
Даже стрела, направленная в цель,
По истеченье импульса движенья
Вдруг падает. Покинутое тело
Душа не посетит, далек прицел —
Стрела не долетит. Смрад разложенья
Ворвется в души, если звон стрелы
Не теплится уже, и путь страны
Повернут вспять рукой коловорота.
В небесном океане ищет брода
Бессмысленно глупец. Судьба народа
Тогда жива, когда трепещет свет
В глазах, а брода кто-либо не ищет
В достоинствах людей. Теперь — скелет
У входа в храм на паперти, как нищий,
В костяшках держит ключ от всех побед.
И если я скажу ему: «рассыпься»,
То ключ окажется в пыли...
Правосудие, улыбаясь, видит как Человек встает с колен.
Правосудие
(обращаясь к Человеку и ко всем героям, которых сам Человек пока не различает. Они стоят за пределами его
видения):
Все впереди. Сбрось постылые тяготы с плеч.
Время не лечит, но мир так бесстыдно красив:
Видишь — рассвет обнажил, как защитник, свой меч,
Новым лучом прикоснулся к бокам спелых слив.
Если не видишь плодов, так подразумевай,
Горький подранок, воскресни из ран и скорбей:
Вырасти духом из жестко вколоченных свай —
Щебнем у ног защебечет, повержен, злодей.
Кожи березы коснись на рассвете виском,
Вдохом почувствуй восхода изменчивый ток,
Выброси вон, отпусти сожаленья рекой,
Перешагни хищный рой деловитых забот.
Ныне живущий, восстань из разбитых могил
прошлых потерь,
отыщи в средостенье звезду,
Подлых пиявок тоски прогони и поверь —
Стая лучей проложила уже борозду,
Чтобы тебе на земле стало радостней жить.
Человек:
Ко мне спускаются из облачной долины
Овеянные золотистым светом
Любовь — праматерь жизни, исполины
Земного духа, двигая планеты
Далеких снов, просветы прошлых жизней.
Я принимаю сердцем те вершины,
Которые открыты мне отныне.
Они сметают прежние режимы,
Вспять поворачивают кровь, что не остынет.
Теплеет на сердце Человека, и с лица будто спадает пелена. Человек видит убогий кусок мяса с ногами — это прежнее Чудовище, алкающее золота и наслаждений. Он видит Мать, молитвенно сложившую руки и ее детей. Они почтительно держат свою Мать под локти. Человек чувствует божественный жар в груди.
Человек:
Роза сердца выпускает лепестки,
Заполняя все пространство дивным светом.
Жар дыханья сохраняемым заветом
Отпускает огневые колоски.
Сердце любит и бежит седой молвы
О страданьях.
Небо — слаще спелых ягод.
Облака дыханьем юности полны —
В грудь мою мечтами жизни лягут,
Понесут за озаренный край,
Расцветут во мне любовной песней.
Боже правый, сердце, не сгорай,
А пылай все ярче и чудесней.
Круговая стена расползается. В белесой дымке тают ее кирпичи. Тогда Человек с улыбкой удивления и блаженства поднимается с колен и поднимает из-под ног синий плащ, закутываясь в него. Глаза Человека устремлены в небо. Они излучают свет радости. Расступаются тени…
1997—2000 гг.
Комментарии